Часть 1. Деревня

Пролог. Священник

Два королевства. Между ними — горный кряж и спорные земли. Там, где горы сходят на нет, начинаются леса, а в лесах — деревни. Одна из них — наша.

Люди тут живут бедно, но гордо. Пашут каменистую землю, молятся одному и тому же Богу, хотя по разные стороны границы молятся Ему по-разному. Короли воюют раз в поколение, солдаты шастают чаще, а мужики прячут дочерей, когда слышат конский топот.

В эту деревню раз в месяц приезжал священник. Своего попа не было — бедность, вот и делили одного на пять селений. Отец Матвей был мужик угрюмый, с большими красными руками и запахом старого пота. Он не любил здешних — слишком дикие, слишком близко к лесу живут, слишком легко забывают Бога.

В этот раз он говорил о грехе.

—. ..и воззвал Господь к Содому и Гоморре, и пролился дождем серным и огненным! — голос у отца Матвея был густой, привыкший перекрывать ветер. — За что? За блуд! За то, что возжелала плоть человеческая того, что не должно! За то, что ходили жены в одеждах непотребных и услаждали взоры чужих мужей! За то, что забыли стыд!

Он обводил взглядом притихших баб. Те кутались в платки, прятали глаза.

— Тело ваше — храм! Не смейте выносить его на поругание! Не смейте услаждать плоть свою, ибо плоть — тлен и прах! Кто ночью лелеет похоть, тот днем лелеет грех! Кто ходит наг, тот ходит в руку дьяволу! Стыд вам, бабы! Стыд и страх!

Он ударил кулаком по аналою. Мужики одобрительно загудели. Бабы зашептались.

А в дальнем углу, у самой двери, стояла она.

Слушала.

И улыбалась.

Потому что слова его она поняла совсем иначе.

А ночью она вышла в поле.

Луна была круглая, полная, размером с добрый мельничный жернов. Холодная, белая, она заливала овсы молоком.

Девушка скинула рубаху прямо на межу. Не торопясь. Сначала через голову, потом оголила плечи, потом грудь — тяжёлую, крупную, не по годам развитую. Ветер тронул соски, и они тут же затвердели.

Она сделала шаг в овёс. Стебли зашелестели по бёдрам, по животу, по внутренней стороне ляжек. Щекотно. Она засмеялась тихо, по-девчоночьи, и пошла дальше — туда, где овёс кончался и начинался луг, а за лугом темнел лес.

В ушах ещё стоял голос священника: «Тело — храм!»

Ну да, храм, — подумала она. — Только я в нём служанка, а не Бог. И служба моя — ночью, когда никто не видит.

Она легла в траву, раскинула руки. Звёзды кружились медленно, как в детстве, когда лежишь на сеновале и не думаешь ни о чём.

«Не смейте выносить его на поругание».

Она провела ладонями по груди, сжала, выдохнула. Тепло разлилось внизу живота.

А если я хочу, чтобы любовались? Если я сама собой любуюсь?

Луна смотрела на неё в упор. Она не закрывалась. Наоборот — выгнулась, подставилась, развела ноги чуть шире. Пусть смотрит. Пусть всё видит. Кому какое дело?

Где-то далеко, на опушке леса, завыл волк. Тоскливо, длинно. Она вздрогнула, но не от страха. От чего-то другого, чему и названия не знала. Только внутри ёкнуло и замерло.

Священник бы сказал: «Дьявол тебя манит».

А она подумала: «Красиво как...»

И улыбнулась опять.

Глава 1. Утро в доме кузнеца

Проснулась она от того, что затекла спина. Солома под тряпичным тюфяком слежалась в комки — хоть каждый день перетряхивай, а толку нет.

Она открыла глаза. В щель ставня уже лез утренний свет — серый, ранний, ещё без тепла. Где-то за стеной орал петух, надсадно, будто его резали. Мать уже гремела у печи — чугунки стучали, ухват скрёб по поду.

Дарина потянулась, сладко, до хруста в костях. И сразу вспомнила ту ночь.

Траву под спиной. Луну в упор. Свои руки на груди, ветер между ног, и это странное, тягучее тепло, которое разливалось по животу, когда она трогала себя там, внизу... Она улыбнулась в темноте. Хорошо-то как было. До дрожи. До слёз почти.

Никто не видел. Никто не знает. Только звёзды, только ветер, только луна — а они не скажут.

— Встала?! — рявкнуло из-за перегородки.

Мать. Конечно. У неё слух, как у той овчарки, что у мельника живёт.

Дарина села, натянула рубаху через голову. Рубаха пахла потом и сном, но это ничего, сегодня стирка, а пока и так сойдёт.

Вышла в горницу.

Отец уже сидел за столом — лохматый, с красными от недосыпа глазами. Перед ним миска с пустой похлёбкой и краюха хлеба. Он жевал медленно, тяжело, как жернова зерно мелют. На Дарину не взглянул.

Мать стояла у печи, полная, заплывшая, с мокрыми от пара щеками. Увидела дочь — и поджала губы в нитку.

— Где была ночью?

— Спала, — Дарина зевнула, прикрывая рот ладошкой.

— Я твою постель щупала. Пустая была.

— Ну... выходила. Воздухом дышала.

Мать швырнула тряпку на лавку.

— Воздухом она дышала! Слышь, отец? Дочь наша по ночам воздухом дышит, а днём спит до обеда! Кто за скотиной убирать будет? Кто воду носить? Я, да? Я и так уже гнусь в три погибели!

Отец молчал. Только жевал громче.

Дарина опустилась на лавку напротив. Хлеб взяла, отломила край. Жевать не хотелось, но надо — если не съешь сейчас, до вечера ничего не дадут.

— Я уберу, — сказала она вяло. — Потом.

— Потом! — Мать всплеснула руками. — У неё всё потом! А что потом, когда жених приедет, ты тоже потом будешь? Он тебя, ленивицу, и смотреть не станет!

Дарина замерла с хлебом у рта.

— Какой жених?

Мать переглянулась с отцом. Тот крякнул, отодвинул миску.

— Из города купец приедет, — сказал он, глядя в стол. — Торгует с гарнизоном. Человек серьёзный, при деньгах. Вдовый, правда, и в годах уже... Но зато возьмёт без приданого, ему главное, чтоб баба молодая была, здоровая, рожать могла.

У Дарины похолодело внутри.

— Какой купец? Я его не знаю даже!

— А чего тебе знать? — Мать подошла ближе, встала над ней, упёрла руки в бока. — Отец твой с ним договорился. Скоро приедет смотреть тебя. Если понравишься — осенью свадьба.

— Я... — Дарина сглотнула. — Я не хочу.

— А кто тебя спрашивает?! — взвилась мать. — Двадцать лет скоро, девка! Засиделась! Подруги твои уже по двое детей имеют, а ты всё по ночам шастаешь, бесов тешишь! Думаешь, не вижу я, что с тобой? Думаешь, не знаю, что в голове у тебя?

Она наклонилась, понизила голос до шипящего шёпота:

— Я всё знаю. Как ты руками себя трогаешь, когда думаешь, что никто не видит. Как ночью стонешь тихонько. Срам! Бес в тебе сидит, вот что!

Дарина вспыхнула. До корней волос, до кончиков пальцев. Щёки залило жаром, в глазах защипало.

— Не трогаю я... — начала она, но голос сорвался.

— Молчи! — Мать выпрямилась. — Купцу этому скажем, что ты тихая да скромная. А будешь нос воротить — силком под венец поволокём. Поняла?

Отец поднялся из-за стола, надел шапку, вышел во двор. Не сказал ни слова. Ни за неё, ни против.

Дарина осталась сидеть. Хлеб в руке превратился в липкий комок. Есть расхотелось совсем.

Мать ещё ворчала что-то у печи, но слова уже не долетали. В ушах шумело.

Купец. Старый. Вдовый. Скоро.

Она смотрела в окно. Там, за мутным бычьим пузырём, начинался день. Серый, обычный, как все. Но что-то уже кончилось.

Или только начиналось.

Лес, — подумала она вдруг. — Там, где волки воют.

И сама испугалась своей мысли.

Глава 2. Дальше в лес

Дарина лежала на своём тюфяке и смотрела в потолок. В голове всё ещё звенели слова матери: «Купец... осенью свадьба... силком под венец поволокём».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Не будет.

Мать давно заснула, отец храпел за перегородкой. Дарина встала тихо, как кошка. Рубаху даже не стала надевать. Зачем? Сегодня она хотела чувствовать всё: холод ночного воздуха, траву под ступнями, ветер между ног.

Она вышла во двор, перелезла через плетень и пошла. Не к лугу, где всегда гуляла. Дальше. В ту сторону, где лес становился гуще, а деревенские боялись даже днём.

Ноги сами несли. Сердце колотилось. Внутри всё кипело — злость, страх, странное, тягучее тепло.

Она уже почти дошла до опушки, когда услышала звук.

Женский стон. Низкий, глубокий, сладкий. Такой, от которого у неё самой между ног сразу стало мокро. Не крик. Не боль. Чистое удовольствие.

Дарина замерла. Знала — там, за ивами, у старого болотца, живёт ведьма. Деревенские шептались: «Только когда совсем припрёт».

Она не выдержала. Подкралась ближе, пригибаясь в высокой траве.

На маленькой поляне, залитой лунным серебром, стояла ведьма.

Голая. Высокая. Грудь тяжёлая, бёдра сильные, волосы чёрные до поясницы. Всё тело было в разводах масел — серебристых и тёмно-зелёных. В руке она держала глиняную миску. Медленно втирала масло в кожу: шею, грудь, соски, которые уже стояли твёрдыми. Потом ниже — живот, бёдра, и наконец между ног, широко расставив ступни.

Она запрокинула голову к луне и зашептала слова — старые, гортанные, красивые.

Дарина почувствовала, как у неё самой между ног стало горячо и мокро.

Ведьма легла на спину прямо в траву. Раздвинула колени до предела. Одна рука легла на грудь, сжимая сосок, вторая медленно, глубоко вошла в себя. Два пальца, потом три. Она не торопилась. Тело выгибалось в такт движениям. Стоны стали громче.

А потом случилось то, чего Дарина никогда не забудет.

По коже ведьмы побежали тонкие серебристые нити света. Они стекались к её рукам, к животу, к тому месту, где пальцы входили всё глубже. Воздух задрожал. Трава под ней покрылась инеем. Ведьма выгнулась сильнее, пальцы двигались быстрее — и вдруг яркая вспышка.

Она кончила.

Громко, протяжно, почти криком. Тело сотряслось, из пальцев вырвались последние искры лунного света, которые разлетелись по поляне и погасли. Запахло озоном, мятой и чем-то сладким, тёплым.

Дарина стояла, прижав руку к своему животу, и не могла отвести глаз. Между её собственных ног уже текло по бёдрам.

Ведьма медленно открыла глаза. Посмотрела прямо в кусты, где пряталась Дарина. И улыбнулась — медленно, тёплой, чуть хищной улыбкой.

— Выходи, лунная девочка. Не бойся. Я знала, что ты придёшь.

Дарина вышла, дрожа. Руки сами прикрывали грудь и низ живота. Ведьма не смеялась. Просто смотрела — спокойно, почти ласково.

— Красивая ты, — сказала она тихо. — И смелая. Не каждая девка осмелится так далеко зайти голой.

Дарина молчала. Горло пересохло.

Ведьма поднялась, вытерла масляные руки о траву.

— Приходи ещё, если захочешь. Когда луна будет яркой и полной. Только приходи так, как сейчас — в том, в чём мать родила. Без рубахи, без стыда. Я буду ждать.

Она шагнула ближе, провела пальцем по щеке Дарины — легко, почти невесомо.

— А теперь беги домой, пока тебя не хватились. И помни: то, что ты сегодня видела... это только твоё. Никто не имеет права отнять.

Дарина кивнула и побежала, не оглядываясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Дома она почти не спала. Лежала на своём тюфяке, смотрела в потолок и снова и снова видела серебристые нити света на коже ведьмы, её выгнутое тело, услышанные стоны. Между ног всё ещё пульсировало. Она трогала себя осторожно, боясь, что мать услышит, и кончала быстро, стыдно, кусая губы.

Прошло десять дней. Луна снова наливалась, становилась большой и круглой. Дарина уже знала — пойдёт. Не могла не пойти. Каждую ночь она вспоминала слова ведьмы: «приходи голой». И каждый раз, когда думала об этом, внутри становилось горячо.

В эту ночь она тоже не стала надевать рубаху. Вышла из избы так, как была — босая, голая, с растрёпанными волосами. Сердце стучало где-то в горле. Если кто увидит... Но никто не увидел. Лес принял её, как свою.

Ведьма уже ждала на той же поляне. Сидела на старой шкуре, голая. Рядом стояла глиняная плошка с маслом. Увидела Дарину — улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Пришла всё-таки... — тихо сказала она. — Хорошо. Садись.

Дарина опустилась на шкуру напротив. Трава холодила попу, но это было приятно.

Ведьма посмотрела на неё долго, почти с болью.

— Я не буду учить тебя колдовству. И ученицей своей делать не хочу. Слышишь?

Дарина моргнула.

— Почему?

— Потому что ты милая, — ведьма вздохнула. — Чистая ещё внутри, хоть и горишь уже вся. А я... я живу одна уже двадцать лет. Знаешь, каково это — когда тебя боятся даже те, кто приходит за помощью? Когда каждую весну ждёшь, что придут с факелами и верёвками? Когда просыпаешься от каждого шороха и думаешь: «Сегодня сожгут»?

Она опустила глаза в плошку, размешала масло пальцем.

— Я не хочу, чтобы ты так жила. Не хочу, чтобы тебя гоняли, как меня. Не хочу, чтобы из-за меня тебя сожгли.

Дарина молчала. В груди стало тесно.

Ведьма налила немного тёплого масла себе на ладони, растерла и протянула руки к Дарине.

— Но если хочешь... я могу показать тебе, как быть хозяйкой своего тела. Без заклинаний. Только руками и маслом. Чтобы ты сама себе могла дать то, что не даст ни один мужик. Чтобы ты не зависела от них. Хочешь?

Дарина кивнула, не раздумывая.

Ведьма улыбнулась грустно и начала медленно втирать масло в плечи девушки, потом ниже — в грудь, в живот, в бёдра.

— Вот здесь... — пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, — не торопись. Почувствуй, как кровь приливает. А здесь... — она едва коснулась клитора, круговым движением, — здесь самое сладкое. Но если будешь только здесь тереть — быстро кончишь и ничего не почувствуешь по-настоящему.

Дарина выгнулась, тихо застонала.

Ведьма убрала руку.

— Видишь? Ты уже мокрая. А я даже глубоко не заходила. Это твоё. Только твоё. Никто не сможет отнять, если ты сама научишься.

Она помолчала, глядя Дарине в глаза.

— Но если ты будешь приходить ко мне часто... если начнёшь просить больше... я прогоню тебя. Потому что уже люблю тебя. И не хочу, чтобы тебя сожгли из-за меня.

Прошло ещё две недели. Луна снова была полной и яркой, и Дарина уже не могла себя обманывать. Она шла через лес голая, как велела ведьма в прошлый раз, с мокрыми от предвкушения бёдрами и сильно бьющимся сердцем.

Ведьма ждала на поляне. Но не одна.

Рядом с ней стоял мужчина. Молодой, лет двадцати восьми, крепкий крестьянин с широкой грудью и густой бородой. Он был совершенно голый. Член уже стоял — тяжёлый, толстый, с набухшей головкой. Но глаза его были мутными, отсутствующими, а руки висели вдоль тела, как у куклы.

Ведьма посмотрела на Дарину с усталой досадой.

— Ты опять пришла... Я же просила не часто. Это последний раз, Дарина. Последний. Больше я тебя не пущу.

Дарина остановилась, не зная, что сказать. Ведьма вздохнула и подошла к мужчине. Провела ладонью по его груди вниз и уверенно обхватила член. Тот дёрнулся и стал ещё твёрже.

— Не бойся, — тихо сказала ведьма. — Зелье. Он меня слышит, но сам почти ничего не соображает и не шевельнётся. Сегодня я покажу тебе, как брать мужчину так, чтобы он был в твоей власти. Смотри внимательно.

Она медленно опустилась на колени перед мужчиной, не отпуская его член.

— Сначала руками. Не спеши никогда. Почувствуй его. Вес, тепло, как он пульсирует у тебя в ладони... — Ведьма показывала медленно, поглаживая, слегка сжимая, проводя большим пальцем по уздечке. Мужчина тихо застонал.

— А теперь... ртом.

Ведьма посмотрела Дарине прямо в глаза и провела языком по всей длине члена — медленно, от самых яиц до головки. Обвела языком головку, оставляя влажный блестящий след. Потом взяла его в рот — глубоко, но не до конца. Начала двигать головой, иногда выпуская, чтобы сказать:

— Языком работай. Вот здесь, под головкой — самое чувствительное место. Пососи сильнее... вот так. Не бойся слюны. Чем мокрее — тем лучше. И смотри ему в глаза, когда берёшь. Они от этого теряют голову.

Дарина стояла, тяжело дыша. Между её ног уже текло по внутренней стороне бёдер. Она не выдержала и опустила руку вниз, касаясь себя.

Ведьма заметила. Выпустила член изо рта — он блестел от её слюны, твёрдый и пульсирующий.

— Хочешь попробовать? — спросила она тихо. — Только чуть-чуть. И только под моим контролем. Я не дам ему тебя тронуть.

Дарина кивнула, не раздумывая.

Ведьма взяла её за руку и подвела ближе. Сама придерживала член у основания.

— Открой рот. Сначала языком... вот так. Хорошо. Теперь возьми головку губами... не торопись. Пососи, как леденец. Да... вот так, умница.

Дарина взяла головку в рот. Вкус был солоноватый, странный, но возбуждающий. Она неумело пососала, провела языком понизу. Мужчина застонал громче. От этого звука у Дарины внутри всё сжалось сладко и горячо. Ей понравилось. Очень понравилось. Она почувствовала странную, тёплую власть.

Ведьма мягко отстранила её через несколько секунд.

— Достаточно. Видишь? Тебе понравилось. Я вижу, как у тебя глаза горят. Но слушай меня внимательно, девочка.

Она встала, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Дарину уже совсем по-другому — с болью и тревогой.

— То, что я тебе показала — это оружие. Опасное. Если будешь делать это часто, мужчины начнут сходить по тебе с ума. И из-за этого могут причинить боль. А потом придут за тобой с факелами. Как за мной.

Ведьма подошла вплотную, взяла лицо Дарины в свои тёплые ладони.

— Больше не приходи. Я серьёзно. Ты уже знаешь достаточно, чтобы не дать себя сломать. А если придёшь снова... я прогоню тебя. И мне будет очень больно это делать.

Она поцеловала Дарину в лоб — долго, нежно, почти по-матерински.

— Иди домой, лунная моя. И живи. Просто живи.

Дарина шла домой, когда небо уже начало светлеть. Ноги дрожали, губы ещё помнили солоноватый вкус чужого члена, а между ног всё пульсировало и ныло от возбуждения. Она шла голая, не прячась, и впервые за всю жизнь ей было плевать, увидит её кто-нибудь или нет.

Всё, что показала ведьма, горело внутри. Масло на коже. Голос ведьмы: «Языком работай... пососи сильнее...». Мужчина, который стоял неподвижно и только стонал. И то странное, тёплое чувство власти, когда она взяла его в рот и услышала, как он задрожал.

«Больше не приходи».

Слова ведьмы всё ещё звучали в голове. Дарина знала — она не придёт. Не потому что боится. А потому что ведьма попросила. И потому что уже поняла: дальше она будет учиться сама.

Она тихо проскользнула в избу, легла на тюфяк и закрыла глаза. Тело ещё горело. Но теперь это было другое тепло. Не стыд. Не страх. А знание.

Утром мать снова будет орать. Отец — молчать. Купец приедет через несколько дней.

Но Дарина уже не та девочка, что вчера плакала над краюхой хлеба.

Она улыбнулась в темноте и уснула.

Глава 3. Корчма

Дарина проснулась от того, что солнце уже било прямо в лицо сквозь щель ставня. Тело ныло сладко, между ног ещё пульсировало воспоминание о вчерашней ночи. Она улыбнулась в подушку, уткнувшись носом в солому.

«Я взяла его в рот... и ему понравилось... и мне тоже!» — мысль пронеслась весело, как воробей. Сердце заколотилось быстрее, щёки вспыхнули. Она быстро села, обхватила колени руками и тихонько засмеялась — по-девчоночьи, чуть виновато, но очень счастливо.

Ведьма вчера сказала: «Это оружие». А Дарина подумала: «Это... весело».

— Встала наконец, лентяйка! — рявкнула мать из-за перегородки. — Отец уже в кузнице, а ты всё валяешься!

Дарина выскочила из-за занавески, на ходу натягивая рубаху. Мать стояла у печи, красная от пара, и смотрела на неё так, будто знала всё.

— Купец приезжает через несколько дней, — буркнула она вместо приветствия. — Будь дома. И чтоб никуда не шастала по ночам, ясно?

Дарина только улыбнулась шире. Внутри всё ещё пело: «Я могу. Я теперь могу».

— Ясно, мам.

Она вышла во двор.

Кузница стояла отдельно, чуть на отшибе, чтобы пожаром всё не спалить. Стены из дикого камня, крыша дранкой крыта, из трубы валит дым — чёрный, густой, как из нутра самого пекла. Дарина подошла ближе. Жаром обдало ещё с порога.

Отец стоял у наковальни. Руки по локоть в саже, спина мокрая, рубаха прилипла к лопаткам. Он бил молотом по полосе раскалённого железа — мерно, тяжело, будто молился какому-то своему, кузнечному богу. Искры летели во все стороны, гасли в воздухе, не долетев до земли.

Она любила смотреть, как он работает. Когда отец ковал, он не был тем угрюмым мужиком, что молчит за столом. Он становился силой. Железо под его руками гнулось, плакало, принимало любую форму.

Только на неё он и тогда не смотрел.

— Чего встала? — буркнул он, не оборачиваясь.

— Так... гляжу.

— Поглядела — и иди. Лучше сбегай к Силантию.

Дарина насторожилась.

— Зачем?

— Пива возьми. Жажда замучила, — он на миг остановился, вытер лоб рукой, оставляя чёрную полосу. — Скажи, запиши. Потом отдам.

Она помялась.

— А если не даст в долг?

Он повернулся. Посмотрел на неё тяжело, как на пустое место.

— Даст. Скажи я попросил.

И снова застучал молотом.

Она пошла.

Деревня её была невелика. Две улицы, кривые, в грязи по колено весной, а летом — пыль столбом. Избы стояли вперемешку: чья побогаче — та под тёсом, чья победнее — та под соломой. У них крыша худая, отец всё латать собирается, да руки не доходят. В кузнице больше сидит, чем дома.

Колодцев мало — вода тяжёлая, таскать далеко. Куры роются в пыли, свиньи валяются в лужах, пахнет навозом и прелым сеном. Обычный запах. Она его даже не замечала уже.

У крайней избы бабка Лукерья семечки лузгает, смотрит на неё, как на вражину. Дарина кивает — она отворачивается. Знает, что о ней говорят. «Кузнецова дочка — неладная. Глаза горят, ходит сама не знает где. Не иначе порченая».

Может, и порченая. Только не знает, кто испортил.

Корчма Силантия стояла на развилке, где её улица упиралась в большак. Дом у него добротный, в два окна, с крыльцом и резными ставнями. Корчмарь был мужик оборотистый: и пиво варил, и ночлег предлагал, и слухами торговал. Кто мимо едет — к нему заворачивает.

Дарина толкнула дверь.

Внутри было темно, пахло хмелем, кислой капустой и ещё чем-то пряным. За столами никого — время обеденное, народ по домам. Только Силантий протирал кружки за стойкой.

Увидел её — и глазками забегал. Маленькими, масляными, как у хорька.

— Дарина! — растянул рот в улыбке. — Какими судьбами? Заблудилась? Али соскучилась?

— Здравствуй, Силантий. Отец пива просил. Холодненького.

Он отставил кружку, облокотился на стойку, оглядел её с ног до головы. Взгляд его задержался на груди, потом ниже, на бёдрах. Дарина почувствовала, как соски мгновенно затвердели под рубахой.

И вместо того чтобы стиснуть зубы и промолчать, как всегда, она вдруг улыбнулась — широко, чуть лукаво.

— Пи-ива, — протянул он. — А деньги?

— Запиши. Отец потом отдаст.

— Записать-то можно, — он почесал бороду. — Только долги, девонька, расти любят.

Она нахмурилась.

— Он отдаст. Всегда отдаёт.

— Ну-ну. — Силантий хмыкнул, полез в погреб. Вернулся с глиняной кружкой, полной тёмного, с густой шапкой пены. Поставил перед ней, но руки не убрал — пальцы скользнули по её рукам, задержались чуть дольше нужного.

Дарина дёрнулась, будто обожглась.

— Держи, — он улыбнулся опять масляно. — С отца причитается.

Она взяла кружку. Пиво холодное, пена щекотала пальцы. Дарина повернулась к двери — и замерла.

В голове всё ещё звучал голос ведьмы: «Языком работай... вот здесь, под головкой — самое чувствительное... Пососи сильнее... Чем мокрее — тем лучше...»

Она вспомнила, как держала в ладони тяжёлый, горячий член незнакомого мужика. Как он застонал, когда она взяла головку в рот. Как у неё самой между ног сразу стало мокро от этого звука. От чувства власти.

Силантий смотрел ей вслед. Она чувствовала этот взгляд — масляный, липкий, жадный. Тот самый, от которого раньше хотелось прикрыться руками и убежать.

Теперь — не хотелось.

Дарина сделала шаг к двери... и остановилась. Сердце стучало где-то в горле. Между ног уже пульсировало — знакомо, горячо, требовательно.

«А почему нет? — подумала она вдруг. — Я теперь знаю, как. Я могу. Я сама решаю, когда и с кем».

Она медленно обернулась.

Силантий всё ещё стоял за стойкой, вытирая руки о фартук. Увидел, что она не уходит — и брови полезли вверх.

— Чего, красавица? Забыла чего?

Дарина подошла ближе. Поставила кружку на стойку. Голос получился ниже, чем она ожидала:

— А если я... заплачу по-другому?

Силантий моргнул. Потом медленно расплылся в улыбке — понял.

— Ну... если так... — он быстро оглянулся на дверь. — Иди сюда, за стойку.

Дарина обошла стойку. Опустился на колени прямо на грязные доски. Руки чуть дрожали — но не от страха. От предвкушения.

Он уже расстёгивал штаны. Член вывалился — не такой большой, как у того, в лесу, но уже твёрдый, с набухшей головкой. Пахло потом и старым пивом.

Она взяла его в ладонь. Горячий. Тяжёлый. Провела большим пальцем по уздечке — точно так, как показывала ведьма.

Силантий выдохнул сквозь зубы.

— Мать честная... Даринка...

Дарина подняла на него глаза — снизу вверх, весело, озорно — и облизнула головку. Один раз. Второй. Потом взяла в рот целиком, насколько смогла.

«Ой... я правда это делаю!» — пронеслось в голове, и внутри всё закружилось от радости и стыда одновременно.

Она работала языком, посасывала, иногда выпускала и смотрела на него с улыбкой — будто играла. Силантий стонал, вцепился ей в волосы, но она не давала ему толкаться — сама задавала ритм. Быстрее, медленнее, глубже... И каждый его стон отзывался в ней тёплой волной между ног. «Это я решаю, — думала она, чувствуя, как между её собственных ног течёт. — Не он. Я».

Через пару минут он уже хрипел, дёргал бёдрами:

— Даринка... щас... щас кончу...

Она не отстранилась. Приняла всё — горячо, густо, солоновато. Часть вытекла по подбородку, она вытерла ладошкой и... вдруг тихо засмеялась. Весело, по-девчоночьи, будто только что выиграла в какую-то свою, только ей понятную игру.

Силантий стоял, тяжело дыша, глядя на неё сверху вниз уже совсем другими глазами. Не как на кузнецову дочку. Как на женщину, которая только что взяла его за яйца и не отпустила.

Дарина вытерла губы тыльной стороной ладони, поднялась. Взяла кружку с пивом.

— Запиши отцу, — сказала она мягко, почти ласково. И добавила, подмигнув: — И... если ещё раз так посмотришь — я не только ротиком могу.

Она вышла на улицу, солнце ударило в лицо. Щёки горели, во рту ещё оставался его вкус, а внутри всё пело.

«Я сделала это. Сама. И мне было... весело».

Она шла домой, чуть покачивая бёдрами, и улыбалась всему миру.

Глава 4. День и ночь

Дальше был день — долгий, тягучий, как патока. Дарина таскала воду, мыла горшки, скребла лавки, вытряхивала солому. Руки ныли, спина ныла, а в голове всё крутилось одно и то же.

Силантий. Его тяжёлое дыхание, когда она стояла перед ним на коленях. Его стон, когда она взяла его в рот. Солоноватый вкус, который до сих пор чувствовался на языке. И то странное, горячее удовольствие, которое она испытала, когда поняла: он полностью в её власти.

«Я сама это сделала... — думала она, выжимая тряпку. — И мне... понравилось».

От этой мысли щёки горели. Она быстро отгоняла её, но она возвращалась снова и снова.

Стемнело.

Мать легла рано. Отец ещё повозился во дворе, потом тоже ушёл в дом. Дарина слышала, как они шепчутся за стеной: «купец... свадьба... надо с рук сбыть... пока не опозорила...»

Она лежала на тюфяке и смотрела в потолок. Сердце колотилось.

«Не пойду. Сегодня точно не пойду», — сказала она себе.

Но когда в избе стало совсем тихо, ноги сами встали. Она на цыпочках вышла во двор, скинула рубаху прямо у крыльца и пошла — голая, как всегда. Воздух обнял тело прохладой. Хорошо... слишком хорошо.

Она шла через огород, через луг, всё дальше. Трава щекотала бёдра. В голове всё ещё стоял вкус Силантия и голос ведьмы: «Пососи сильнее...»

Сегодня она хотела просто дойти до леса. Просто постоять на опушке. Просто почувствовать свободу.

Но не дошла.

— Эку ночь гуляешь, красавица.

Голос ударил, как кнут. Дарина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

Из темноты вышел он. Высокий, плечистый, в стёганом колете. На рукаве — нашивка гарнизона. Тот самый пожилой стражник, которого она видела в деревне уже не раз.

Он смотрел на неё медленно, с головы до ног. Всё видел. Всё.

Дарина попыталась прикрыться руками — грудь, низ живота. Поздно. Он уже насмотрелся.

— Не прячь, — сказал он спокойно. — Я уже давно за тобой наблюдаю.

Она попятилась. Ноги дрожали.

— Я... я домой...

— Куда домой? — он шагнул ближе. — Вся деревня спит. А ты тут голая бегаешь, как последняя шлюха. Красиво, ничего не скажешь.

От него пахло потом, лошадью и железом. Дарина чувствовала, как у неё подкашиваются колени.

— Пожалуйста... не надо... — прошептала она. Голос сорвался. — Не рассказывайте никому... отцу... матери... всем...

Он усмехнулся.

— А что мне за молчание будет?

Дарина молчала. Слёзы уже стояли в глазах.

Он протянул грубую, мозолистую ладонь и тяжело провёл по её груди. Сжал сосок. Дарина вздрогнула, но не отшатнулась — боялась, что он сейчас закричит на всю деревню.

— Ладная, — пробормотал он. — Иди сюда.

Он взял её за руку и повёл к стогу сена у края луга. Дарина шла как во сне. Ноги не слушались. В голове билось только одно: «Только не рассказывай... только не всем...»

Он уложил её на сено. Расстегнул штаны. Член уже стоял — толстый, тяжёлый. Дарина отвернулась, зажмурилась.

— Смотри, — грубо приказал он и повернул её лицо к себе. — Чтобы запомнила.

Он вошёл сразу, без подготовки. Больно. Очень больно. Дарина закусила губу до крови, вцепилась пальцами в сено. «Потерпи... сейчас кончится...»

Но тело уже знало, что будет дальше.

После Силантия, после ведьмы, после того, как она сама брала в рот, её тело стало... предательским. Оно помнило, как бывает приятно. И когда стражник начал двигаться — тяжело, глубоко, грубо — внутри начало разливаться то самое тепло. Против её воли. Против всех «нет».

«Не надо... пожалуйста, не надо...» — повторяла она про себя.

А тело уже мокро отзывалось. Становилось скользко. Горячо. Сладко.

Стражник почувствовал это. Хмыкнул довольно.

— А ты ничего... живая...

Он задвигался быстрее, сильнее, сжимая её бёдра до синяков. Дарина плакала тихо, сквозь зубы, но низ живота уже сжимался, уже поднималась та самая волна, которую она теперь хорошо знала.

Она не хотела. Она ненавидела себя. Но тело выгнулось само. Низ живота взорвался горячим, сладким, долгим удовольствием. Дарина застонала — тихо, сквозь слёзы, сквозь стыд. И в этот же момент стражник рыкнул и кончил в неё — тяжело, горячо, глубоко.

Несколько секунд он лежал сверху, тяжёлый, потный. Потом встал, застегнул штаны.

— Молчи, — бросил он. — Никому ни слова. А то завтра вся деревня будет знать, чем дочка кузнеца по ночам занимается.

И ушёл.

Дарина осталась лежать в сене. Долго. Между ног пульсировало, текло — его семя, её собственная влага, стыд. Она ненавидела своё тело. Ненавидела, что оно снова предало её. Ненавидела, что после Силантия и ведьмы ей теперь даже больно было приятно.

Она медленно села, оттряхнула с себя невидимую пыль и грязь и пошла домой, крадучись, как воровка.

Перед крыльцом остановилась, подобрала рубаху. Луна уже взошла — огромная, белая, равнодушная.

Дарина посмотрела на неё и прошептала дрожащим голосом:

— Ты всё видела... и не помогла.

В лесу завыли волки.

Глава 5. Поездка в город

Я не спала почти. Под утро задремала — и сразу приснилось: тяжёлое дыхание, сено колется в спину, луна смотрит в упор. Проснулась от собственного всхлипа.

За стеной уже возилась мать. Пора вставать.

Я натянула рубаху — вчерашнюю, нестираную. Тело ломило, между ног всё ещё саднило. Вспомнила, как кончила там, под ним, и захотелось провалиться сквозь землю.

Сама виновата. Не надо было ходить.

Но где-то глубоко, под стыдом и страхом, жило другое — то самое тепло, которое я знала по ночам. Оно не спрашивало, оно просто было.

Вошла мать, глянула подозрительно.

— Чего бледная? Нездоровится?

— Нормально.

— Отец зовёт. В город едешь с ним.

Я замерла.

— В город?

— Скажи спасибо, что берёт, — мать отвернулась к печи. — Людей посмотришь, себя покажешь. Может, купцу нашему ещё до свадьбы приглянешься. Только оденься прилично, не чучелом.

Я кивнула. Внутри что-то ёкнуло — то ли страх, то ли предвкушение.

Отец ждал у повозки. Лошадь была старая, с облезлой холкой, но везла исправно. Отец сидел на облучке, накручивал вожжи на руку. На меня даже не взглянул, когда я забралась в телегу на охапку сена.

Тронулись.

Деревня осталась позади быстро. Сначала поля — рожь, овёс, гречка. Потом пошли луга, потом перелески. Я смотрела по сторонам и думала о своём. О том, что лес, где воют волки, остался с другой стороны. О том, что ночью я была близко-близко от него, а теперь еду в город, где люди, шум, стены.

Дорога виляла между холмов. Иногда попадались крестьяне с телегами — кланялись отцу, он кивал. Иногда проезжали всадники — отец провожал их взглядом и сплёвывал.

— Стража, — буркнул он. — Из гарнизона. Вечно рыщут.

Я вспомнила того стражника. Отвернулась, чтобы отец не видел лица.

Город появился не сразу. Сначала запахло дымом, но не печным, а каким-то другим — едким, тяжёлым. Потом дорога стала шире, пошли постоялые дворы, кузницы, какие-то сараи. Людей становилось всё больше.

А потом я увидела стену.

Высокая, серая, из дикого камня. Ворота — огромные, дубовые, окованные железом. У ворот — стража. Четверо. В кольчугах, при мечах, с копьями. Стоят, смотрят на всех, кто въезжает, цепко так, будто каждого готовы обыскать.

Я невольно поёжилась.

— Сиди смирно, — бросил отец. — Не высовывайся.

Повозка въехала в ворота. И я словно в другой мир попала.

Шум. Гам. Крики. Люди снуют туда-сюда — кто с корзинами, кто с тележками, кто просто идёт. Бабы в цветастых платках, мужики в кожухах, какие-то оборванцы, важные горожане в добротных кафтанах. Пахнет жареным мясом, конским навозом, потом и ещё чем-то пряным — наверное, из лавок с пряностями.

Дома — не то что у нас в деревне. Каменные, в два, а то и в три этажа. Окна большие, в некоторых стёкла — настоящие стёкла, не бычий пузырь. Вывески над дверьми: сапожник, пекарь, цирюльник.

Отец остановил повозку у какой-то харчевни, слез, крякнул.

— Через пару часов тут встречаемся, — сказал он. — Погуляй немного. Надеюсь, не потеряешься.

Последние слова он сказал уже тише, будто про себя. И ушёл внутрь, оставив меня одну.

Я спрыгнула с телеги. Ноги чуть дрожали — то ли от долгой дороги, то ли от всего сразу.

Пошла куда глаза глядят.

Глава 6. Воин

Я бродила по улицам, глазела по сторонам, вертела головой. Столько всего сразу — глаза разбегались! Лавки с яркими тканями, с блестящей посудой, с оружием, от которого дух захватывало. Кузнецы стучали — у отца работа, наверное, поживее будет. Гончары, шорники... А люди! Толкались, спешили, кричали, смеялись. Я улыбалась всем подряд, как дурочка.

Но больше всего я смотрела на воинов.

Они были везде. Сильные, в кольчугах, с мечами. Некоторые такие красивые, что у меня внутри всё сладко сжималось. Я вспоминала ночь со стражником... и тогда с Силантием, когда я сама стояла перед ним на коленях. Тепло поднималось откуда-то из живота, разливалось по телу. «А с таким, сильным и красивым... как бы это было? — думала я и сама себе хихикала. — Я ведь могла отказаться... и тогда могла, и сейчас могу. Но не хочу отказываться».

У одной лавки я остановилась. Пирожки! Румяные, с мясом, с луком, с яйцом. Запах такой, что слюна набежала. Я пошарила в кармане — пусто. Мать не дала ни копейки, отец тоже. Дома есть было нечего, я и не ела с утра.

Стою, смотрю, глотаю слюну. И вдруг слышу низкий голос с хрипотцой:

— Нравится?

Я обернулась. Рядом стоял мужчина. Молодой, лет двадцати пяти, высокий, широкоплечий, в хорошей кольчуге, плащ из добротного сукна, меч с красивой рукоятью. Лицо открытое, чуть обветренное, светлые волосы, светлые усы. Красивый. Очень красивый.

— Чего смотришь? — он усмехнулся, и в уголках глаз собрались весёлые морщинки. — Пирожок хочешь?

Я кивнула. Стыдно, а кивнула — и улыбнулась ему, не удержалась.

Он протянул монету торговке, взял два пирожка, один протянул мне.

— На, ешь. А то смотреть жалко, как стоишь, голодная.

Я взяла. Горячий, пахнет мясом. Откусила — чуть не обожглась, но вкусно, сил нет! — Спасибо! — пробормотала с набитым ртом и засмеялась.

— Не за что. — Он разглядывал меня не стесняясь — сверху вниз, потом обратно. — Ты здешняя? Не похожа.

— Из деревни, — сказала я, вытирая губы. — С отцом приехала.

— А-а, понятно. Гуляешь, пока отец дела делает?

— Ага.

— Скучно одной?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Сердце уже колотилось быстро-быстро. «Я могу сказать «нет». Прямо сейчас. И уйти. Как тогда со стражником — могла закричать, могла убежать...»

Но вместо этого я улыбнулась шире, чуть склонила голову и спросила тихо, почти шёпотом:

— Не знаю... А что?

Он улыбнулся ещё шире.

— А хочешь, я тебе город покажу? Не то что тут, на базаре. Там, где потише... поинтереснее.

Я поняла, что он имеет в виду. Внутри всё сжалось сладко и одновременно разогрелось. «Я хочу. Сама хочу. И я могу отказаться... но не отказываюсь».

— Хочу, — сказала я и сама взяла его за руку.

Он повёл меня. Мы прошли мимо лавок, свернули в переулок, потом в другой. Здесь было тише. Дома глухие, без окон. Он остановился у одной двери, толкнул плечом — открылась. Внутри темно, пахнет сыростью и потом.

— Заходи.

Я вошла.

Маленький закуток, солома на полу, куча тряпья. Свет только из щели двери.

Он вошёл следом, прикрыл дверь почти полностью. Мы стояли близко. Я чувствовала его дыхание, запах кожи, железа и мужчины. Страх перемешался с желанием так, что я сама себя не понимала.

— Ты как? — спросил он тихо. — Боишься?

— Немного, — прошептала я честно и улыбнулась.

— Не бойся. — Он тронул мою щёку горячей шершавой ладонью. — Хочешь?

Я не ответила словами. Просто прижалась щекой к его ладони, закрыла глаза и кивнула.

Он поцеловал меня — первый раз в жизни меня целовали в губы. Грубовато, но не больно. Пахло пивом и пирожками. Я обхватила его за шею, привстала на цыпочки и ответила — неумело, но от души, с улыбкой внутри.

Он засмеялся тихо, отстранился:

— Деревенская, а горячая...

И начал расстёгивать мою одежду.

Дальше было как в тумане, но совсем иначе, чем ночью со стражником.

Я сама стянула рубаху через голову, сама встала перед ним голая. Он смотрел долго, тяжело. Потом провёл руками по груди, по животу, ниже. Я вздрагивала — но не от страха. От того, что хочу ещё.

Он разделся. Тело сильное, в шрамах, поросшее светлыми волосами. Член уже стоял — готовый ко мне. У меня внутри всё сладко сжалось.

Он уложил меня на тряпьё. Лёг сверху, раздвинул ноги коленом. Я думала — сейчас будет больно, как тогда. Но он не спешил. Целовал шею, грудь, водил пальцами там, внизу, пока я не задышала часто-часто.

— Хорошая, — шепнул он. — Мокрая уже.

И вошёл.

Я застонала громко, не сдержалась. Больно было только в самом начале, а потом... потом внутри пошло тепло, жар, и я задвигалась сама — обхватила его ногами, вцепилась в плечи. Он двигался сильно, глубоко, и мне было хорошо. Очень хорошо.

Я хотела этого. Сама. С ним.

Я кончила быстро — даже быстрее, чем думала. Всё тело выгнулось, в глазах потемнело, я закричала — и услышала, как он зарычал сверху, дёрнулся последний раз и замер.

Мы лежали, тяжело дыша. Пот заливал лицо, сердце колотилось где-то в горле.

Он поднялся первый. Натянул штаны, застегнул кольчугу. Я смотрела на него снизу и улыбалась — глупо, счастливо. Хорошо было. Впервые в жизни по-настоящему хорошо.

Он обернулся. Посмотрел уже по-другому — холоднее.

— Держи, — сказал и бросил на тряпьё несколько медяков.

Я замерла.

— Что это?

— Что-что. Заработала, — он усмехнулся криво. — Или ты думала, за так? Красивая, но не настолько.

Руки у меня задрожали, когда я натягивала рубаху. Монеты лежали рядом — пять или шесть грязных медяков.

— Я не... я не шлюха, — выдавила я.

— А кто? — он уже стоял у двери. — Пошла с первым встречным в подворотню, раздвинула ноги — кто ж ты, по-твоему?

И вышел.

Дверь стукнула. Осталась только щель света и я — голая, в чужой грязи, с медяками под боком.

Я сидела долго. Потом собрала монеты, зажала в кулаке. Вылезла наружу, щурясь от солнца.

Вокруг шумел город. Люди спешили по делам, никто не смотрел на меня.

Я пошла обратно к харчевне, где через час должен был ждать отец. Монеты жгли ладонь.

«Два раза подряд, — думала я. — Сначала старый стражник... теперь этот красивый. Один взял моё тело, как плату за молчание, а этот просто кинул монеты. Хотя я могла отказаться. Оба раза могла. А не отказалась...»

Может, я и правда шлюха?

А в ушах всё ещё стоял вой волков.