Они добрались до дачи ещё затемно — электричка пришла чуть позже шести утра, и пока они шли от станции по холодной, покрытой инеем тропинке, небо только-только начинало сереть. Мороз щипал щёки, дыхание вырывалось белыми облачками. Мама куталась в пальто, молчала всю дорогу, только иногда бросала быстрые, почти испуганные взгляды на Артёма. Он нёс обе сумки и старался не смотреть ей в глаза — боялся увидеть там осуждение, отвращение или, что ещё хуже, равнодушие.

Дверь дачного дома открылась с привычным жалобным скрипом. Внутри было холодно, пахло сыростью и старыми берёзовыми вениками, которые висели под потолком в сенях. Мама сразу прошла в кухню, бросила сумку на лавку и замерла, обхватив себя руками.

— Иди... топи баню, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Голос дрожал. — Там холодно, а я... я потом помоюсь.

Артём кивнул, хотя она этого не видела, и вышел во двор. Пока он растапливал печь в бане, сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас выскочит. Руки тряслись, когда он подбрасывал дрова. В голове крутилось одно и то же: «Она меня ненавидит. Она меня никогда не простит. Я всё разрушил».

Когда он вернулся в дом, мама уже сняла пальто. Стояла в одной лёгкой кофте и юбке, волосы растрепались от ветра. Она посмотрела на него — глаза огромные, тёмные, блестящие.

— Ты... всё ещё хочешь меня? — спросила она вдруг, почти шёпотом, как будто сама испугалась этих слов.

Артём замер. В горле встал ком.

— Да, — выдавил он. — Больше всего на свете.

Она сделала шаг к нему — неуверенно, словно проверяя, выдержат ли ноги. Потом ещё один. Остановилась в полуметре.

— Это неправильно... — прошептала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Мы не должны... никогда...

Он шагнул к ней сам. Обхватил её лицо ладонями — осторожно, будто она могла разбиться. Наклонился ближе, но не поцеловал — просто смотрел в глаза, чувствуя, как её дыхание касается его губ. Она не отстранилась, но и не приблизилась. Они стояли так долго — секунды тянулись, неловкость висела в воздухе, как густой туман. Сердце Артёма стучало так громко, что он был уверен: она слышит. Её руки дрожали у боков, пальцы сжимались и разжимались.

— Артём... — прошептала она, и в голосе сквозило смятение. — Я не знаю... не знаю, смогу ли я. Это... слишком.

Он кивнул, не отрывая глаз. Его большой палец провёл по её щеке — лёгкое, почти невесомое касание. Она вздрогнула, закрыла глаза на секунду.

— Тогда... давай просто посидим, — сказал он хрипло, хотя тело уже горело от близости.

Но она не ответила. Вместо этого медленно, как во сне, прижалась к нему грудью. Их губы встретились — не в поцелуе, а в лёгком касании. Неловком, робком. Она отстранилась почти сразу, щёки горели.

— Не здесь... — выдохнула она. — В бане... там теплее. И... никто не увидит.

Они пошли через двор молча, неловко — он шёл чуть позади, не решаясь взять её за руку. В предбаннике было уже жарко, воздух густой, пахло берёзовыми вениками и раскалёнными камнями. Мама остановилась посреди комнаты, повернулась к нему спиной, начала расстёгивать кофту — медленно, пальцы путались в пуговицах. Артём смотрел, не дыша, не в силах подойти ближе. Когда она осталась в белье, она замерла, не оборачиваясь.

— Помоги... — прошептала она еле слышно.

Он подошёл, дрожащими руками расстегнул лифчик. Ткань соскользнула, обнажив спину, плечи. Она повернулась — медленно, прикрывая грудь руками. Глаза полны смятения, щёки алые.

— Я... стесняюсь, — призналась она тихо. — Как девчонка. Перед тобой...

Артём шагнул ближе, обнял её за талию — осторожно. Она не отстранилась, но тело было напряжённым, как струна. Они стояли так, просто обнимаясь, чувствуя тепло друг друга. Минуты тянулись. Возбуждение нарастало, но страх и неловкость не давали двигаться дальше.

Наконец она отодвинулась чуть, взяла его руку, повела в парную. Там было ещё жарче, пар клубился, деревянные полки блестели от влаги. Она села на нижний полок, он — рядом. Смотрели друг на друга, не решаясь.

— Поцелуй меня... — прошептала она вдруг, и голос сломался.

Он наклонился, поцеловал — нежно, почти целомудренно. Но она ответила сильнее, прижалась, руки скользнули ему по груди. Неловкость начала таять, но не до конца — пальцы путались, дыхание сбивалось, они то и дело останавливались, чтобы посмотреть друг на друга, как будто проверяя: "Ты уверен? Ты хочешь?"

Она первая стянула с него плавки. Член стоял колом, но она не коснулась — просто смотрела, щёки горели. Он помог ей снять трусики — медленно, неловко, пальцы дрожали. Она легла на полку, ноги слегка раздвинула.

— Только... нежно, — прошептала она. — Я боюсь...

Он лёг сверху, член скользнул по её влаге — мокрой, горячей. Они целовались, трогали друг друга руками — робко, исследуя. Но когда он попытался войти, она напряглась.

— Подожди... — выдохнула она. — Я не готова... ещё нет.

Они просто лежали, обнимаясь, гладя друг друга. Минут десять, может больше — неловкое, но такое интимное ожидание. Возбуждение росло, но страх держал на грани. Она плакала тихо — слёзы текли по вискам.

— Я люблю тебя... — шепнула она. — Но это... пугает меня до смерти.

Наконец он не выдержал. Прижался членом к входу — обычному, вагинальному. Но в жаре, в поту, в неловкости он промахнулся — головка упёрлась выше, в тугое кольцо ануса.

— Ты не туда тыкаешь... — прошептала она, голос дрожал от смеси страха и возбуждения. — Не туда... Артём... нет, я не хочу анал... я боюсь...

Она попыталась сдвинуться, сжать бёдра, но тело уже предало — влага стекала, смазывая всё вокруг. Он замер, но не отодвинулся. Эмоции накрыли: страх перед отказом, смущение от ошибки, но и дикое желание, которое жгло изнутри. Она видела в его глазах то же — смятение, как у мальчишки, который не знает, что делать, но не может остановиться.

— Прости... — выдохнул он. — Я не хотел... но ты такая... тесная там...

Она всхлипнула, но не оттолкнула. Вместо этого, в порыве смятения и страсти, подалась назад — чуть-чуть, позволяя головке надавить сильнее. "Что я делаю? — подумала она в панике. — Это же не то... это неправильно... но боже, как жарко..."

Он надавил медленно, сантиметр за сантиметром. Кольцо мышц сопротивлялось — тугое, непокорное. Боль была острой, как укол, но смешанной с чем-то тёмным, запретным. Она закусила губу, слёзы потекли сильнее — от боли, от стыда, от внезапного, ослепительного удовольствия. Эмоциональный фон был хаосом: страх перед неизвестным, смущение от такой интимности ("Мой сын... там... внутри меня..."), возбуждение, которое перекрывало всё, делая тело послушным против воли.

Когда головка прошла, и он вошёл на пару сантиметров, она кончила — мгновенно, неожиданно, как взрыв. Тело содрогнулось, мышцы ануса сжались вокруг него так сильно, что он застонал от боли и удовольствия. Она закричала — низко, гортанно, вцепившись ногтями в его плечи. Волны оргазма прокатились по ней, одна за другой, слёзы смешивались с потом на лице. "Как? Почему так быстро? — крутилось в голове. — Я не хотела... но это... это слишком..."

Он замер, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, выдоивая его без движения. Эмоции накрыли и его: страх, что сделал больно, смущение от её реакции, но и восторг от того, как она кончает от него — так сильно, так сразу.

— Мам... — прошептал он, голос сломанный.

Она не ответила. Только прижалась ближе, дрожа всем телом, и прошептала сквозь слёзы:

— Продолжай... теперь продолжай...

Она всё ещё дрожала, когда он медленно, почти не дыша, продолжил движение. Головка уже прошла тугое кольцо, и теперь ствол входил глубже — сантиметр за сантиметром, растягивая её изнутри. Боль была острой, жгучей, но она уже не кричала — только коротко, прерывисто выдыхала каждый раз, когда он продвигался дальше. Её пальцы впивались в его плечи так сильно, что оставались белые следы, которые потом покраснеют.

«Я не хотела... я правда не хотела туда... — пульсировала мысль в голове, пока тело делало противоположное. — Но почему тогда... почему я кончила так быстро? Почему я всё ещё теку, почему я подмахиваю ему бёдрами, хотя мне стыдно до слёз?»

Артём замер, когда вошёл почти полностью. Он чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него — то сжимаются судорожно, то расслабляются, словно пытаясь вытолкнуть, но в то же время удержать. Его собственные эмоции были хаосом: восторг от того, что она приняла его целиком, страх, что сделал ей больно, и дикое, почти звериное желание двигаться, взять, заполнить.

— Тебе... больно? — спросил он хрипло, голос дрожал.

Она покачала головой — быстро, резко, слёзы катились по вискам в волосы.

— Не больно... уже не больно... просто... полно... слишком полно... — прошептала она, и в этот момент снова сжалась вокруг него, выдавливая низкий, почти рыдающий стон.

Это стало сигналом.

Он начал двигаться — очень медленно, почти выходя и снова погружаясь до половины. Каждый раз, когда он входил глубже, она выгибалась, губы раскрывались в беззвучном крике. Пот стекал по её спине, капал на полок. Парная была наполнена их дыханием, запахом разгорячённого дерева, пота и секса.

«Это мой сын... внутри меня... в попе... — мысль резала, как нож, но вместо отвращения приносила новый всплеск возбуждения. — Как я могла позволить... как я могла кончить от этого... я же мама... я должна была сказать нет... но я сказала продолжай...»

Она вдруг перевернулась на бок, потянув его за собой, чтобы он остался внутри. Теперь они лежали ложками — он сзади, она впереди. Так было удобнее — он мог обнимать её одной рукой за грудь, другой гладить живот, клитор. Она сама начала двигаться — маленькими, робкими толчками назад, насаживаясь глубже.

— Медленнее... пожалуйста... — просила она, но тут же добавляла: — Нет... не останавливайся... глубже...

Он подчинился. Движения стали ритмичными, но не быстрыми — длинные, глубокие толчки, каждый из которых заставлял её всхлипывать. Она повернула голову, нашла его губы — поцелуй вышел мокрым, слюнявым, полным слёз и стонов.

Потом она захотела видеть его лицо.

Она выскользнула из него — медленно, с тихим влажным звуком, — и легла на спину. Раздвинула ноги широко, подтянула колени к груди. От такого положения всё было видно: покрасневшее, слегка раскрытое колечко, блестящее от их общей влаги, и её лицо — смесь стыда, любви и голода.

— Смотри на меня... — прошептала она. — Хочу, чтобы ты видел мои глаза, когда будешь... снова туда...

Артём встал на колени между её ног. Взял её за бёдра, приподнял чуть выше. Головка снова упёрлась в анус. На этот раз она сама помогла — пальцами раздвинула ягодицы, направляя его.

Он вошёл одним плавным движением — уже легче, тело привыкло. Она выгнулась дугой, закричала тихо, но не от боли — от переполняющего ощущения. Он наклонился, целуя её грудь, шею, губы, пока двигался — теперь быстрее, глубже.

— Ты моя... — шептал он между поцелуями. — Моя женщина... моя...

Она обхватила его ногами за талию, прижимая сильнее.

— Да... твоя... твоя... только твоя... — отвечала она, уже не сдерживая слёз. — Кончи в меня... пожалуйста... заполни меня...

Он ускорился. Полок скрипел под ними. Пот лился ручьями. Она кончила второй раз — резко, внезапно, мышцы снова сжались так сильно, что он едва не потерял контроль. Но выдержал. Вытащил член, перевернул её на четвереньки.

Теперь она стояла раком, прогнувшись в пояснице, ягодицы раздвинуты. Он вошёл снова — одним толчком до упора. Она закричала, кусая кожу предплечия, чтобы не орать на всю дачу.

Последние минуты были чистой яростью и нежностью одновременно. Он держал её за волосы — не грубо, а так, чтобы чувствовать контроль. Она подмахивала, просила сильнее, глубже, быстрее. Когда он кончил — это было как взрыв: длинные, горячие толчки внутрь, заполняя её до предела. Она почувствовала каждую струю — и это добило её окончательно. Третий оргазм накрыл её волной, тело задрожало, ноги подкосились, она упала на локти, всё ещё принимая его в себя.

Они рухнули вместе — мокрые, липкие, дрожащие. Он остался внутри, медленно опадая. Она плакала тихо, уткнувшись лицом в его шею.

— Что мы наделали... — прошептала она в сотый раз.

— Мы перестали притворяться, — ответил он, целуя её мокрый висок. — Мы наконец-то стали честными.

Она ничего не ответила. Только прижалась ближе, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из неё, стекает по внутренней стороне бедра.

За стеной бани потрескивали угли. Утро уже наступило — свет пробивался сквозь маленькое окошко. Но они не спешили вставать. Лежали, обнявшись, в луже пота и любви, и оба знали: пути назад больше нет.

И это пугало.

И это освобождало.