Глава 3 - Эбонит

Прошла неделя с того дня, как мы с Алисой отдали Морису задаток. Париж так и не смилостивился — лето 2025-го жарило, будто город включили на режим «гриль». Асфальт размягчался, словно карамель, обувь оставляла следы на тротуаре, а воздух между домами становился густым, почти осязаемым — смесь выхлопов, пыли, пряностей с уличных точек и вечного французского кофе, который здесь будто варят прямо в тротуарных трещинах. Даже извечные спутники современных французских городов — городские крысы — не вытягивали свои хвосты из туннелей метро и подвалов, словно боясь гнева господня в виде солнечного света, выжигающего всё живое.

Небольшая съёмная квартирка недалеко от Сен-Мартена казалась декорацией для фильма об студенческой интеллигенции в Париже: одна комната и крошечный кухонный уголок, где плита могла ударить током одним взглядом, если подойти слишком близко. Столик — на две кружки, не больше. Кондиционера, конечно, не было. Только старый вентилятор, вращавшийся лениво, как рассудительный парижанин, который предпочитает наблюдать за жарой, а не бороться с ней. Обои — пожелтевшие, с лилиями, которые, казалось, давно завяли вместе с нашими надеждами на прохладу. Они прямо дышали теплом, как старый радиатор.

И только одинокая пепельница, стоявшая на подоконнике, напоминала о бурной молодости этого дома.

Я сидел за столом в одних боксерах, словно моряк на сухом причале, и фрилансил — пытался выцарапать хоть какие-то заказы на кодинг. В России у меня были связи, репутация, проекты, но увы, мечта одной особы перевесила возможности на переезд. Пока только и оставалось, что вечный пот и бесконечные собеседования. Алиса, хоть и не была в восторге от работы ассистенткой в галерее, надеялась, что в Париже её ждёт что-то большее, а её зарплата едва покрывала аренду и багет по утрам. Да и в её взгляде... иногда мелькало что-то вроде усталости или сожаления. Но всё же она была рада переезду и рассчитывала на будущую перспективу.

Она сидела на подоконнике, словно часть интерьера, созданная в стиле бохо-романтизма: ноги скрещены, лёгкий топик на бретельках, шорты, которые работали скорее как намёк, чем одежда. Её рыжевато-каштановые волосы были собраны в небрежный пучок — тот самый, который получается у девушек без усилий, своим видом создавая уют и тепло. Прядь падала на лицо, и она сдувала её, не отрываясь от телефона. Листала Pinterest — свадьбы, цветы, платья, Эйфелева башня, подсвеченная закатами, как спелый персик.

— Алиса, ты мои шорты не видела? — спросил я, чувствуя, как пот стекает между лопатками.

Она даже не моргнула, продолжая листать приложение.

— Да, они постиранные, на балконе висят, должны скоро высохнуть. Но ты не думаешь же их надеть на нашу фотосессию, — произнесла она тоном врача, выписывающего рецепт. — Встреча с фотографом — это серьёзно. Одень тот костюм, вечерний: брюки, рубашка, пиджак...

Да ладно! Алиса, ты видела, что там творится?! Я расплавлюсь быстрее, чем успеем дойти до метро! — возмущённо уставился я на неё.

Она приподняла глаза. Немного устало. Немного игриво. Но что-то холодное, едва заметное, всё же мелькнуло.

— Артур, пойми, это же такой важный момент, и не забывай: чем лучше мы будем выглядеть и элегантнее поданы, тем больше будет платных гостей и тем мы быстрее сможем не только окупить затраты на нашу свадьбу, но и отбить и даже заработать, — сказала беспрецедентным тоном моя будущая жена, втолковывая словно ребёнку простые истины.

— Париж всё равно видит меня только вспотевшим и измученным, — развёл я руками.

Она оторвалась от телефона, щурясь, как будто я сказал что-то трогательное, но немного глупое.

— А ты разве хочешь выглядеть... — она сделала паузу, подбирая слово, — провинциально.

— То есть — как деревенщина из сибирской глубинки?

Она пожала плечами, виновато, но без особого раскаяния.

— Я же хочу, чтобы всё было красиво, — тихо добавила она и снова посмотрела на экран, где сияла фотография идеального букета пионов.

Я вдохнул. Вот так всегда: она жила этой свадьбой, как одержимая. Да-да, мечта всей жизни. Эхх. Я встал с мокрого стула, потянулся и пополз словно на гильотину в душ, там облил себя самой холодной водой и, прорычав, полез доставать костюм смертника — удивительно похожий на стандартный вечерний костюм-тройку.

Моя невеста же, позволяя себе вольность и на зависть мне, надела лёгкое, практически невесомое платье с тонкими бретельками и босоножки, и даже без лифчика. На мой вопросительный взгляд она сказала, что всё нормально, соски не будут видны — из-за уплотнителя на нужных местах в платье.

— Почему я не шотландец, — проныл в голос я, — хотя бы продувало...

— Дурак что ли, — посмотрела с укоризной она. — Килт же из шерсти, хочешь меня вдовой сделать до свадьбы? — покачала головой моя будущая жена.

И, посмотрев в последний раз в сторону висящего на стене зеркала, поправила прядь волос и, кивнув в отражение, произнесла: — Всё, пошли, Уильям Уоллес, я готова.

Выйдя на поверхность солнца по ошибке, называемой почему-то парижской улицей, жара вцепилась в меня с немедленным энтузиазмом, как будто я — её давний должник, которого она не видала уже 10 лет.

Благо ещё охлаждение от воды работало, но недолго, и уже с грустью думаю, что день только начался...

Дорогу помнил урывками: вот мы идём, вот метро, благо кондеры там были рабочими, тут уже я пришёл более-менее в сознание, выход из метро и наша остановка — сад Тюильри: зелень, фонтаны, туристы с мороженым. Морис уже ждал у входа, в своей мятой льняной рубашке, с платком на шее и в шортах... Смотря на этого счастливчика, во мне поднялась волна негодования на одну хорошенькую особу, стоящую рядом, но я сдержался.

Подойдя к нему, мы поздоровались, и, выражая недоумение одним взглядом на мой «цивильный прикид», Морис произнёс другое, что месье фотограф сейчас подойдёт, и посмотрел за мою спину, кивнул: а вот и он. Проследив за его рукой, мы обернулись и замерли...

К нам шёл двухметровый детина, чёрный, как эбонитовое дерево, возраста сложно понять, но средний в общем 30-35 лет, видно, что из каких-то старых колоний Франции. Он словно носорог из саванны шёл неотвратимо к нам: на нём была свободная белая футболка и такие же белые льняные штаны, а также цветные бусы на шее и браслеты на руках, и какая-то национальная цветастая шапочка по типу тюбетейки, плюс камера на шее.

Идя, видно, что от лёгкого ветра футболка чуть колыхалась, показывая крепкий торс мужчины с неплохими такими кубиками, от которых у меня возникло желание зависти, вспоминая моё тело программиста, которое было точно далеко от дуровского рельефного тела. Бросив взгляд на лицо Алисы, я увидел, что в её глазах появились искры и поблёскивания, от которых мне стало не по себе...

Да, мы хотим пожениться, и да, мы испытываем чувства друг к другу, но всё же я не был идеальным мужчиной для неё. Она часто говорила о скульптурах древних героев — Аполлон, Давид, — говорила об эстетической красоте, с придыханием отмечала их проработку в прессе, тела, руки... Я точно не был этим эталоном, отчасти я был компромиссом для неё — айтишник при «бабле», хотя она мне этого никогда не говорила, но что-то чувствовалось. И свадьбой я хотел закрепить статус наших отношений, и поэтому шёл на поводу её хотелок. Она мне нравилась: красивая, нежная... и прочие моменты. А тут чёрный Геракл из её влажных фантазий, и это весьма тревожное чувство... Он и она. Так, всё, отбрасываю эти дебильные мысли и возвращаюсь в реальность.

Подойдя к нам, он поприветствовал меня, пожал руку — крепко, почти болезненно, его рука была больше по сравнению с моей — и повернулся к ней.

Его взгляд скользнул по ней, как по десерту. Она была в лёгком платьишке — белом, струящемся, с вырезом, который подчёркивал изящные плечи и намёк на грудь. Волосы подвязаны лентой. Она покраснела под его взглядом, но улыбнулась — мило, с долей восхищения смотря на него.

— Mademoiselle Alice, quel beaut! — прогремел Бабакар басом, который вибрировал в груди, как рэп. — Vous tes une desse descendue des tableaux de Botticelli. Avec vous, cette sance sera un feu d'artifice!

Она ответила ему по-французски и хихикнула, щёки вспыхнули румянцем.

Морис улыбнулся натянуто, подмигнул мне.

— Бабакар — лучший фотограф. Он сделает вас звёздами. Только увы, не говорит по-английски, я буду вам переводить, или ваша очаровательная невеста.

Чуть обговорив детали фотосета, мы начали с парных фото: позировали у фонтана. Бабакар командовал — томным голосом, на французском с акцентом.

— Arthur, embrassez-la! Alice, regardez-moi dans les yeux... Oui, comme a, avec passion!

Алиса же таяла, как мороженое в эту жару, краснела, отвечала полутоном, томно. Merci, c'est trop gentil... — шептала она, когда он поправлял ей прядь или руку на талии.

— Алиса, что он сказал? — спросил я шёпотом, пока Бабакар менял объектив.

Она раздражённо махнула рукой, всё ещё улыбаясь ему.

— Ничего такого, Артур. Просто комплименты. Твои глаза — как Сена на закате. Не мешай, это для рекламы. — И снова вернула свою улыбку, когда Бабакар окликнул их, так как был готов продолжать.

Так продолжался час, жара была просто невыносима, а Бабакар часто что-то добавлял или менял в позе именно у Алисы, а мне через неё говорил, что месье надо терпеть, ибо мадмуазель нужны лучшие фото, и он продолжал фоткать...

Уже в конце часа я не выдержал и сказал, что хочу отойти в тенёк, ибо жара уже душила. На что мне сказали, что без проблем, они собираются сделать ещё одиночные фото с ней, а Морис, сжалившись над Артуром, дал свои ключи от машины и сказал, что он может включить кондиционер и освежиться. Взяв с благодарностью, я отправился в обитель свежести, надеясь не сильно залить машину потом.

Я ушёл — к машине Мориса, припаркованной в тени аллеи. Включил кондиционер на максимум, сел на заднее сиденье, вытер пот полотенцем из бардачка. Прохлада обволокла, как спасение. Телефон завибрировал — и о слава, это был звонок по работе, потенциальный работодатель. Наконец-то, — подумал я, отвечая. Разговор затянулся: обсуждали детали проекта, сроки, оплату. Я уткнулся в блокнот, черкая заметки, голос в трубке монотонно ныл о багах и дедлайнах. Минуты летели — пять, десять? Я отвлёкся полностью, забыв о парке, о жаре, об Алисе.

Когда повесил трубку, оглянулся — кусты роз и фонтан пусты. Ни Бабакара, ни моей девушки, и нет Мориса. Дополнительные кадры, — вспомнил я. Вышел из машины, пот снова прилип к рубашке. Прошёл по аллее, заглянул за фонтаном в аллею — никого. Они ушли дальше, вглубь сада, где дорожки петляли между густыми кустами и деревьями, создавая укромные уголки для влюблённых или... чего-то ещё.

Я свернул на тропинку, пробираясь между листвой. Жара здесь была ещё гуще — воздух стоял, пропитанный запахом земли, цветов и чего-то мускусного. Шаги мои хрустели по гравию. И вдруг — голоса. Из-за густой стены кустарника, метрах в двадцати.

Сначала баритон Бабакара — низкий, властный, с ноткой приказа, которая заставила меня замереть. Французский с акцентом, быстрый, властный: Viens plus prs... Non, comme a... Laisse-toi faire, ma petite... Obis... Слова резали воздух, как кнут — не просьба, а требование. В них сквозила уверенность, доминирование, от которого у меня по спине пробежал холодок, несмотря на зной.

Затем её голос, обычно мягкий и мелодичный, теперь дрожал, полутоном, с нотками стеснения и... недопонимания? Attends... Je ne suis pas sre... C'est trop... Mais... — запинаясь, тихо, почти шёпотом. Она краснела — я чувствовал это даже на расстоянии, — голос выдавал смущение, лёгкую панику, но и что-то ещё: покорность? Любопытство? Посетовав на незнание языка, я решил пойти на звук, сердце стучало. Не видно ничего — густая листва скрывала их. Только силуэты мелькали: они стояли близко, очень близко. Тело Бабакара нависало над её фигуркой, его рука — кажется, на её талии или выше? И тут она чуть начинала сбивчиво говорить, вообще непонятно что, но она резко замолчала и чуть стала постанывать сквозь закрытые губы, громче, ритмично... Я замер, звуки были неоднозначные — шорох ткани, тяжёлое дыхание, влажный чмок — и я понял, что надо с этим заканчивать, но ноги не шли. Кустарник был плотный, посмотрев в разные стороны, я направился на проход на ту сторону кустарника...

И вдруг Морис возник словно из ниоткуда, у края кустов, с платком в руке, вытирая пот. Увидел меня — глаза расширились на миг, потом натянутая улыбка. Громко, театрально, перекрывая все звуки:

— Артур! Mon ami! Ты уже здесь? Отлично, мы как раз закончили! Бабакар — гений, кадры — шедевр! Алиса будет звездой открыток, билеты разлетятся! Идём, покажу тебе превью на телефоне. Жара же, не стойте на солнце, mon ami!

Его голос эхом разнёсся по саду — Бабакар и моя будущая жена наверняка услышали. Шорох за кустами усилился — движение, поправка одежды, тяжёлый вздох? Я попытался заглянуть глубже, но Морис схватил меня за локоть, оттаскивая назад, болтая без умолку о «композиции» и «романтике». Она вышла через секунду — волосы чуть растрепаны, щёки алые, платье на месте, но смято внизу, взгляд опущен, стеснительный, губы припухлые, между бёдер — тёмное пятнышко? Бабакар следом — ухмылка, камера на плече, штаны натянуты подозрительно.

Посмотрев на эту мизансцену, она отвела взгляд, а во взгляде Бабакара промелькнуло удовлетворение, глядя на меня. Но я отвлёкся от них, так как Морис был сильно настойчив, но в голове промелькнуло: что же нас ждёт дальше...

Перевод:

— Mademoiselle Alice, quel beaut! — Мадмуазель Алиса, какая красота!

— Vous tes une desse descendue des tableaux de Botticelli. Avec vous, cette sance sera un feu d'artifice! — Вы — богиня, сошедшая с картин Боттичелли. С вами эта съёмка будет фейерверком!

— Arthur, embrassez-la! Alice, regardez-moi dans les yeux... Oui, comme a, avec passion! — Артур, поцелуйте её! Алиса, смотрите мне в глаза... Да, вот так, с страстью!

— Merci, c'est trop gentil... — Спасибо, это слишком мило...

— Viens plus prs... Non, comme a... Laisse-toi faire, ma petite... Obis... — Подойди ближе... Нет, вот так... Позволь себе, моя малышка... Подчиняйся...

— Attends... Je ne suis pas sre... C'est trop... Mais... — Подожди... Я не уверена... Это слишком... Но...

— Mon ami! — Мой друг!