Внимание ! Всем героям произведение уже есть 18 лет. Содержание является выдумкой и фантазией автора. Все совпадения –случайны.

Глава 1 «Первая тайна»

С кухни донесся звучный мамин голос:

– Феденька! Кушать! – кричала Римма Трофимовна, стуча ложкой по горячей кастрюле с кашей.

Фёдор лежал в обнимку с мишкой. За окном стелилась степь из невыразительных серых домов. Длинные клешни кранов то тут, то там приветствовали мальчика своими красными ручищами.

За дверью уже гуляла музыка. Напевным голосом пела выразительная Пугачёва под яркий советский аккомпанемент. Радио бултыхалось чуть дальше, но его громкие помехи было слышно даже отсюда.

«Наверняка папа слушает, – подумал Федор. – Снова ищет "Эхо Америки"».

Тёплая и такая нежная постелька тянула паренька своими объятиями. Казалось, нет больше ничего важнее, чем эта красная кроватка.

Тем не менее, Феденька опять услышал громкий голос мамы, только ещё более глубокий и агрессивный:

– Федор! Тебе мама сказала уже раз двадцать! Ну ты где!?

Рыжеволосый паренёк тут же стянул с себя одеяло и в мгновение ока ужаснулся. На белом, почти снежном нижнем белье, были заиндевелые капли воды.

«Как стыдно», – подумал подросток.

«Неужели снова? – прокатилось эхом в голове. – Снова обмочился? Разве это бывает в моём возрасте?»

В квадратном зеркале на шифоньере мелькнуло отражение. В нём стоял неуверенный и тощий юноша с рыжими волосами. На лице точками пузырились небольшие прыщики. Под глазами уже распластались фиолетовые, тяжёлые синяки. Мама часто ругала Федора за это, мол: «Читаешь эти свои глупые романы вместо сна», – говорила рыжеволосая стройная женщина, даже не зная основной причины.

Внезапно по коридору разрастались глухие удары ног.

«Мама», – подумал Федя и тут же натянул брюки, валяющиеся на коричневом крашеном полу, и схватил белую майку, лишь бы она не заметила стыдобу.

В дверь без стука вошла высокая и энергичная женщина с алыми, как пламя, волосами. На её изящном аристократичном лице сидели круглые очки в тонкой оправе, из-за которых мама походила скорее на строгую учительницу, чем на мамулю.

– Ну и что? – вопросила длинноногая и элегантная, как рысь, женщина в синей юбке-карандаш и лиловой рубашке, из-под которой был виден лифчик.

Федор нервно покосился на её длинные, почти как у балерины, ноги. Узкие ступни сидели в чёрных кожаных туфлях на высоком каблуке. Из-за этого Римма казалась ещё выше, а её силуэт пугал не только Феденьку с отцом, но и соседей по дому.

– Да вот... одеваюсь, – процедил сквозь зубы мальчик, не вглядываясь в лицо матери. – Просто спалось плохо, – рассказывал он, повёрнутый лицом к холодному окну, на котором красовались морозные узоры. Федя театрально искал кружку, в которой пил чай, чтобы оттянуть внимание от себя, испуганного детской неожиданностью.

– Читать меньше надо, – сухо ответила мама, сложив руки на стройную талию, очерченную строгой юбкой без молний и пуговиц. – Что ты ищешь?

– Да кружку... в которой чай пил.

Мама усмехнулась и, сняв очки, произнесла:

– На кухне она, несмышлёныш, – сказала женщина, исподволь поглядывая на нерасторопный вид юноши. – Ты чего такой?

– Какой?

– Странный, – произнесла загадочно женщина, надев снова свои очки.

– Всё нормально, мам, – сказал паренёк, чувствуя, как от неё исходит еловый аромат духов вперемешку с жаром от еды.

Женщина подошла к нему ближе и командным, но всё-таки нежным голосом произнесла:

– Жду тебя на кухне.

Покинув комнату юноши, Федя выдохнул:

– Вроде не заметила.

На кухне, сев как всегда между мамой и папой, Фёдор скучающе тыкал алюминиевой ложкой в жёлтую кашу. Геннадий, отец семейства, снова сидел с газетой и читал «Комсомольскую правду», иногда посмеиваясь над заметками. Его рыжий цвет бороды привлекал Федора пуще прежнего. «Неужели я буду таким же волосатым?» – думалось мальчишке, пока на него громко не вздохнула мать.

Привлекательная женщина сидела слева от Феди и просто пила чай с лимоном из чёрной кружки. Её взгляд падал на окно перед ней, за спиной мужа. Там, вдалеке, начиналась очередная пятилетка по постройке нового жилфонда. Иногда звук грохота, как собака, прибегал и досюда, пугая хранительницу очага.

– Слушай, Федь, не был ты моим сыном – признал бы тебя за брата. Был бы ты для моих детей – дядя Федор, – смеясь, рассказывал в сотый раз глупую шутку отец, разглядывая недовольное лицо Риммы.

– Опять твои колхозные анекдоты, Ген, – возмущённо произнесла женщина. – У сына девять двоек в четверти, а он тут аншлаг устроил, – добавила Римма, допивая чай, пока Федор с мученическим видом доедал надоевшую за месяц кашу.

– Подумаешь... Я в его время за заборами курил.

– Все шуточки шутишь? – вопрошала раздосадованно мама. – У нашего сына, может, будущее рушится, а тебе хоть бы хны, – обижено добавила Римма.

Отец оставил газету и с некоторой простотой произнёс:

– Рим... ну чего ты? Я уверен, что Феде просто неинтересно учиться, так ведь?

Федя мотнул головой, дрожа внутри и проклиная свою медлительность, из-за которой он снова стал катализатором конфликта.

– Неинтересно, – с едкой иронией ответила жена. – А кому интересно? Мне что ли?

Пока родители снова ругались, мальчик вспоминал свой таинственный сон, из-за которого он здесь. Там, в холодной глубине его души, сдвигались тектонические плиты.

Ему виделось, как вместе со своей счастливой семьёй он отдыхает на Алуште. Федору виделось, как перед его семьёй тек золотой, такой нежный, струящийся песок, окутывающий всё пространство летнего курорта. Подобно одеялу, он укрывает тело, оседает на лбу и отсвечивает при блестящих лучах солнца.

Мама была в белом слитном купальнике, а папа в шортах. Оба на лежаках, они сидели и отдыхали и больше не спорили. Перед ними – Чёрное море, мирными струйками плескалась тёплая вода. Федя строил замок из песка и точечным взглядом архитектора размышлял над экспозицией.

Распущенные рыжие волосы мамы, подобно флагу, танцевали в свободном ритме ветра. Высокая длинноногая женщина просила сына намазать её кремом, пока отец, зарывшись, читал газету, смеясь над глупыми анекдотами.

– Намажешь? – вопросила Римма в свете ангельского солнца.

Юноша подошёл к мамочке, бросив строительство очередного чуда-замка, и с галантностью гусара сел позади неё, лежащей на животе. Сынок аккуратно выдавил белое содержимое из синего тюбика, переданного заботливо женщиной. Мамина спинка в белом узком купальнике так и просила услады после жаркого солнечного дня.

Хорошо смазав руки, мальчик начинал ласково гулять по её телу своими небольшими, но гладкими ладонями прямо по бархатной женской коже. Мамино дыхание становилось более глубоким, медленным; с нежным придыханием женщина закрывала глаза и отпускала себя в мир удивительных удовольствий. Её рыжие волосы настырно танцевали под музыку ветра, пока шум прибоя гулкой волной заполнял весь пляж звуком настоящего отдыха. Весь мир рассыпался для неё на «до» и «после».

Парнишка стремительно, точно пугливый хорёк, скакал взглядом с мраморной спины мамы и добирался до изысканной тонкой талии. Уже там ему виднелись два упругих холма, закрытые таинственной пеленой белого купальника. Начиная с лодочек ступней, в гранулах песка, Федя подплывал к упругим и женственным икрам, которые так было приятно трогать на ощупь.

Начиная с этого момента, мама начинала постанывать от сладкого удовольствия ощущений. Проникая всё глубже и глубже, мальчик заставлял свою маму изящно двигаться грациозным телом. Белая ткань купальника из-за крема стирала необходимую границу дозволенности и демонстрировала обнажённое тело женщины без всяких тайн.

Спелые бёдра мамы, точно большие плоды ягоды, разжигали эстетический интерес у парнишки. Упругие и такие горячие вишенки её попки заводили непринуждённый интерес к женщине, и из синих плавок Феди уже начинал торчать ещё необъезженный женскими телами, но горячий и твёрдый член. Рыжеволосая касатка не стеснялась и двигала своим телом под стать энергичным и не совсем обычным касаниям зелёного паренька, пока отец читал свою смешную газету.

Белое солнце, точно софит, подсвечивало самые лакомые места женщины и пуще прежнего топорщило жаркую страсть к матери у юного мальчишки. Загорелые и упругие ягодицы под строгим присмотром Феди, точно две скалы, раздвигались в разные стороны, обнажая дивный оазис любви у рыжей красавицы.

Уже мокрая и пульсирующая, женщина всё чаще и чаще просто гулко стонала, нежели давала какие-то команды. Ладонь сына уже с радостью лисицы гуляла по медовым губам мамы, двигающимся в сторону удовольствий. Между двух холмов росла рыжая поросль кустов. Как настоящий путешественник, Федор пробирался сквозь них, двигаясь к желанному водоёму любви.

Один пальчик – и мама на взводе. Второй – и уже затуманен разум. Третий – и мир полностью закрывается лишь самыми базовыми и сладкими инстинктами. Четвёртый – и без потопа и тигриных рычаний уже не обойтись. Пятый – и достигается пик катарсиса. Ладонь юноши становилась избыточно липкой, как будто он засунул руку в мёд.

Между тем мама поворачивалась головой к сыну, чтобы нежно поцеловать его. В их общем взгляде снова появлялась та самая абсолютная любовь. Она смотрела на своего незабвенного мальчика как на божество, обуреваемое жёлтыми лучами солнца. Он разглядывал свою маму почти как идола, которому отдал бы и своё кровоточащее от любви к ней сердце, лишь бы быть вот так вот рядом и абсолютно без слов говорить на языке прикосновений.

– Я тебя так люблю, – скажет ему мамочка, и Федя потянется за страстным поцелуем, наполненным упоением любви и тем ласковым огнём в сердце, которого так не хватает в реальности.

Они растекались чувствами по древу и уплывали в мир безудержного экстаза. Унесённые страстью, о них позабудут окружающие, и точно тени исчезнут от томных придыханий. Федя выпорхнет из плавок и взлетит на маме к небесам, устремляясь в весёлое путешествие в мир эротики и любви.

На мгновение мама станет для него лошадкой, и мальчишка с удовольствием и рычанием будет носиться по земле, хватая в моменты бурной радости её за рыжую гриву. Мамуля будет кричать и производить очень гулкие крики лошадки, которой нравится эта игра. Её бёдра станут красными от шлепков, а по внутренней части бёдер будет течь струйка тёплой воды.

– Мама... я люблю тебя, – скажет сынок еле-еле, скача на маме под заливистые стоны женщины.

Затем, как тигрица, женщина бросит мальчишку и накинется на него, пожирая своим ртом и любовью хрупкое тело юноши. Его колени будут дрожать от такой беспокойной женщины, которая в античном танце любви снимет с себя всё: одежду, маски, приличие. Она будет танцевать на нём, грубо подхватывая его губы к своей роскошной розовой груди, и под звуки прибоя заставит вознестись к небу. Струи белого пара будут расползаться у неё между ягодиц. Каждый вздох будет напоминанием для них об этом вечере, где в лимонно-лиловых небесах, при падающем уставшем солнце, их терпкие тела от любви окончательно сольются.

– А я говорю, что мне в доме нужен мужик, а не тряпка! Я сколько раз тебе говорила – кран починить? Я что ли всё должна!? – кричала мама, не стесняясь стучать по столу.

Отец лихорадочно доедал кашу и под звуки гомона нервно запирался в кабинете, оставляя Федора вместе с раздражённой матерью.

Один на один, Федя начинал трястись от страха. Рядом сидела уставшая мама. Впервые мальчишка видел её такой – роняющей лицо в ладони. Сейчас она походила даже не на женщину, а скорее на уставшую девочку с милым каре. Её волосы всегда привлекали внимание сына. Алые волосы горели в воспоминаниях маленького мальчика, который играл с ними.

Впервые Федя осмелился и положил свою костлявую ручонку на плечо мамы. Рыжеволосая красавица резко всполошилась, но, увидев сочувствие сына, вместо строгости Римма улыбнулась.

– Хоть кто-то в этом доме ещё помнит, что я женщина, – сказала мамочка, приглашая сына руками в мир объятий и ласк.

Нежная дама обняла такого же рыжего мальчика и с каким-то странным взглядом покосилась на его волосы.

– Родной мой... – сказала она в глубокой советской тишине. На дворе был обед. Время остановилось. – У тебя ведь мой оттенок волос, а не папин. Такой же настырно-рыжий, – говорила она, закутываясь своим изящным лицом в пушистые багровые лохмы паренька. – Милый мой, прошу, пообещай мне, – произнесла она таким глубоким грудным голосом.

– Что, мамочка? – вопрошал мальчик, ощущая, как бабочки в животе начинают долгожданный полёт после столетней зимы.

– Что всегда будешь любить свою мамочку, – сказала женщина и с какой-то странной ухмылкой вонзилась горячими губами в рот Федора.

Римма в буквальном смысле словно питалась мальчишкой и его неопытностью, показывая своими нежными сладкими губами того, чего ей не хватало так долго. Она скользила по его рту своим горячим языком, и мгновение стало вечностью, но как только за стеклом ударили часы, мамочка отпрянула и произнесла:

– Спасибо тебе.