Новый год – это время, когда воздух густеет от ожидания чуда. Все эти разговоры о волшебстве, о загадывании желаний под бой курантов, о том, что в эту ночь возможно всё. Честно говоря, я всегда относился к этому скептически. В тридцать пять лет, когда ты лысеющий брюнет с парой седых волос на висках, ипотекой, которая тянется как резиновый жгут, и дочкой-школьницей, чудеса кажутся чем-то из области детских сказок. Они случаются с кем-то другим. Не с Владимиром Ивановичем, преподавателем экономики в провинциальном институте, и не с его женой Наташей, которая, несмотря на мои уверения, с каждым годом всё пристальнее вглядывается в зеркало в поисках предательских морщин.

Жили мы... как все. Именно эта формула стала нашим негласным девизом. Как все значит стабильно, предсказуемо, без эксцессов. Наша двухкомнатная хрущевка, купленная в ипотеку десять лет назад, к праздникам пахла мандаринами и хвоей. Дочка Аня, восемь лет от роду, с горящими глазами писала письмо Деду Морозу, требуя очередную куклу, чье имя я тут же забывал. Работа, дом, магазин, детские утренники. Цикл, отлаженный как качественный механизм. Даже наш секс стал частью этого расписания. Традиция. Ритуал, завершающий неделю, обычно в субботу вечером, когда Аня засыпала после мультиков. Он был регулярным, предсказуемым и... будничным. Как чистка зубов. Не скажу, что это меня не устраивало. Скорее, я просто перестал задаваться вопросом, может ли быть иначе. Так было удобно. Так было безопасно.

Наташа... Ей тридцать три, и она по-прежнему прекрасна. Низенькая, с фигуркой, от которой у меня до сих пор сбивается дыхание, если застать ее врасплох в одном белье. Длинные, темные, как ночь, волосы, которые она теперь чаще собирает в хвост, чтобы не мешались по хозяйству. И карие глаза, огромные, выразительные. В них иногда, когда она смеялась, я ловил блеск той самой девчонки, с которой познакомился в университете на паре по культурологии. Но этот отсвет становился всё призрачнее.

Кризис среднего возраста так это называли. Говорят, он мужская прерогатива. Желание купить спортивный автомобиль, отрастить бороду, уйти в запой или завести молодую любовницу. У меня не было желаний. Только усталость. А вот Наташа... С Наташей что-то происходило. Я наблюдал это как сторонний зритель, с чувством глухой беспомощности. Она стала нервной, как струна. Мои безобидные замечания вроде соленый сегодня суп или опять юбку новую купила? Вызывали несоразмерную бурю. Она могла замолчать на полдня, а потом выдать тираду о том, что я не ценю ее труд, что она замызгалась между работой бухгалтером, домом и Аней.

Особенно меня беспокоила ее новая мания переодевания. Она вытаскивала из шкафов старые вещи, примеряла, крутилась перед зеркалом и с раздражением швыряла их на стул. «Мне ничего не идет!», «Я в этом выгляжу, как мешок!», «Это платье для двадцатилетних!». В её голосе звучала паника. Паника перед неизбежным. Она видела, как её тело, всё ещё прекрасное, начинает меняться. Появлялась легкая дряблость кожи на животе после родов, которую раньше не было видно, пара едва заметных морщинок у глаз. Для меня это были знаки прожитой вместе жизни, дорогие сердцу мелочи. Для неё сигналы бедствия, маяки, кричащие о том, что молодость уплывает, как песок сквозь пальцы.

А ещё она начала рыться в моём телефоне.

Впервые я заметил это месяц назад. Вернулся из ванной, а она быстро, слишком быстро, кладет мой смартфон на тумбочку, делая вид, что поправляет салфетку. В её глазах мелькнуло что-то между виной и вызовом. Я промолчал. Но потом это повторилось. Я стал ловить на себе её взгляд изучающий, подозрительный. И я прекрасно понимал, что она ищет.

Работа моя отдельный источник тихого безумия. Институт, аудитории, пахнущие мелом и старостью, и они студентки. Им по восемнадцать-двадцать. Они носят обтягивающие легинсы, короткие юбки, их смех звенит, как стекляшки. И они совершенно не понимают границ. Для них я не Вова, не мужчина, мне 35 лет. Я – препод, источник зачета, человек, которого можно попытаться задобрить. Их наглость, рожденная вседозволенностью соцсетей, меня бесила. Они писали в личные сообщения «ВКонтакте»: «Владимир Иванович, можно вопрос по билету?», а через пять минут: «Вы такой строгий на паре, а в жизни, наверное, совсем другой ». Потом селфи – невинные на первый взгляд, с учебником на коленях, но кадр так построен, что взгляд невольно цепляется за открытое колено или вырез на кофте. А ближе к сессии начиналось настоящее пиршество: «Я всё понимаю, но можно как-то договориться? Я готова встретиться, чтобы обсудить». Намеки прозрачнее оконного стекла.

Я ни разу не клюнул. Во-первых, потому что это профессиональное самоубийство. Во-вторых, и это главное – они для меня дети. Совершенно пустоголовые, инфантильные, пахнущие дешевым парфюмом и энергией, которую мне уже не понять. Мысль прикоснуться к одной из них вызывала у меня тошноту. Но попытки договориться я пресекал сухо, оставляя сообщения без ответа или отправляя в общий чат с группой сухое разъяснение по билету. Но удалять переписку не спешил – вдруг пригодится как доказательство моей непричастности, если что. Вот эту виртуальную помойку и изучала Наташа.

Камнем преткновения, стал разговор о сексе. Вернее, его отсутствии в том качестве, в каком он был раньше.

Мы лежали в постели, только что покончив с нашим еженедельным ритуалом. Быстро, тихо, почти механически. Наташа лежала на спине и смотрела в потолок.

— Вов... ты помнишь, как мы до рождения Ани занимались любовью?

Голос у неё был тихий, без интонаций.

Я повернулся на бок, облокотился на локоть.

— Дааа... – выдохнул я, на миг позволяя себе погрузиться в воспоминания. – Любая свободная минута означала секс. В машине, на кухне, когда родители уезжали... Классное время было. Мы были такие молодые.

Я произнес это без задней мысли, просто констатируя факт. Но слова «были молодыми» повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Я увидел, как меняется её лицо. Мягкие черты заострились, в уголках губ собрались нехорошие складочки.

— По-твоему, я стара? – прошипела она, поворачиваясь ко мне. Глаза стали черными, бездонными. – Ну конечно! Я не такая, как твои молоденькие студентки! У них, наверное, и кожа гладкая, и всё делают так, как ты любишь! Пишут шлюшки, предлагают «обсудить»! Может, уже обсудил с кем?

Градус нарастал с дикой скоростью. Привычная тактика в такие моменты – молчать. Переждать ураган. Пусть выговорится, выплеснет пар. Я отвернулся, делая вид, что поправляю подушку. Но на этот раз ливень был особенно ядовитым. Она говорила про мое равнодушие, про холодность в постели, про то, что я смотрю на неё, как на предмет мебели. И последнее, что прозвучало, как пощечина:

— И секс у нас... он не просто редкий. Он какой-то мертвый. И в этом твоя вина. Ты даже не пытаешься ничего изменить.

Что-то во мне щелкнуло. Терпение, растянутое за годы, как старый резиновый жгут, лопнуло. Я резко сел на кровати.

— Моя вина? – голос мой прозвучал непривычно хрипло. – А может, тебе стоит подумать, почему я так стал холоден? Не думаешь, что в нашем сексе уже всё приелось до тошноты? Что он как консервы десятилетней выдержки? А на всё новое, на любую мою попытку как-то... оживить это, ты отвечаешь категоричным нет! Ты сама всё засушила и теперь обвиняешь меня!

Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Но я ожидал увидеть в них обиду, слезы, ярость. А увидел нечто иное – прояснение. Шок, сменившийся странным, ледяным пониманием. Даже губы её разомкнулись, будто она вот-вот скажет что-то важное.

— Ты... прав, – произнесла она тихо. – Мы и вправду наскучили друг другу. Тем, что не делаем ничего нового. Застряли.

Внутри у меня всё сжалось. Страх и дикое, неконтролируемое любопытство, что же будет дальше? Сейчас она расплачется, начнется истерика, я буду её успокаивать, мы помиримся, и всё вернется на круги своя. Так всегда и было.

Но Наташа росто откинулась на подушки, взяла со своей тумбочки телефон и погрузилась в него. Всё. Словно наш скандал, наши взаимные обвинения, эта трещина, пролегшая, между нами, её больше не интересовали. Я лежал, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, а она скролила ленту, изредка тыкая пальцем в экран.

Мы легли спать молча, отвернувшись друг от друга. Я долго ворочался, слушая её ровное дыхание. Она не спала, я чувствовал. Через какое-то время я притворился спящим, расслабил мышцы, сделал дыхание глубоким и ровным. И стал ждать.

Минут через двадцать она пошевелилась. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, повернулась на бок. Свет от экрана телефона, приглушенный до минимума, всё же озарил её профиль и часть подушки. Я приоткрыл один глаз, превратившись в щелочку. Она что-то искала. Она чуть наклонила телефон в мою сторону, будто пытаясь поймать луч света под другим углом. Этого было достаточно.

Я увидел фотографию. Четкую, качественную. На ней была девушка. Её губы были обхвачены вокруг возбужденного, крупного мужского члена. Она смотрела в камеру снизу вверх, и во взгляде читалась не столько страсть, сколько... вызов. Или демонстрация умения.

У меня внутри всё зажглось. Не просто возбуждение, это был взрыв. Горячая волна ударила в голову, потом спустилась ниже, заставив кровь пульсировать в висках и в паху. Мысли понеслись вихрем, сшибаясь и сплетаясь в самые дикие фантазии. Почему она это смотрит? Что это значит? Неужели она... интересуется? Или просто сравнивает? Ищет инструкции? Или это какая-то извращенная форма самоистязания – смотреть на то, что она сама делать отказывается?

Именно в этом был корень. Оральный секс. Наша вечная больная тема, табу, поставленное ею же много лет назад. В начале отношений, когда гормоны перехлестывали через край, мы пробовали всё. И мне это безумно нравилось. Ощущение её теплого, влажного рта, доверчивого и жадного одновременно, было для меня верхом близости. Но довольно быстро Наташа начала отказываться. Сначала робко, потом всё категоричнее.

«Мне там некрасиво», – говорила она, краснея. – «А запах... Он бывает разный, и мне кажется, что он неприятный. И вкус... это противно». Я убеждал её, что для меня это, наоборот, самый сладкий и возбуждающий аромат, что её тело для меня прекрасно целиком и полностью. Но она качала головой: «Нет, Вов, не надо. Мне некомфортно». По той же причине она перестала делать мне минет перед сексом. «Я чувствую себя... униженной. И потом, твоё... оно попадает мне в рот. Это неестественно».

Я спорил, потом уговаривал, потом просто смирился. Если жене неприятно – значит неприятно. Я любил её, и эта сфера нашей жизни просто стала закрытой территорией. Надежда теплилась где-то в глубине – вот повзрослеет, станет увереннее, отпустит свои комплексы... Но годы шли, а запретная зона оставалась под замком. И вот теперь, в тишине ночи, моя стеснительная, закомплексованная Наташа с таким жадным, изучающим интересом разглядывала фото, где незнакомая девушка с явным удовольствием делала то, от чего моя жена морщилась.

Это была надежда. Жгучая, колючая, пьянящая. Иначе как объяснить этот ночной просмотр? Я засыпал с этой мыслью, и сон мой был тревожным, переполненным обрывками странных сновидений.

Вечером следующего дня, в пятницу, мы уложили Аню. Она заснула мгновенно, устав от предновогодней беготни по магазинам. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов в зале.

Я сидел в спальне, листая учебник, когда дверь приоткрылась. На пороге стояла Наташа. На ней не было никакого специального сексуального наряда из магазина для взрослых. Это были её же вещи, но подобранные иначе. Темно-бордовое кружевное белье, которое я дарил ей года три назад и которое, как мне казалось, так и пролежало в упаковке. И поверх легкий шелковый халатик, не завязанный, а лишь накинутый на плечи, так что он открывал всё, что было под ним. Она не говорила ни слова. Просто стояла, смотря на меня. И по этому взгляду, сосредоточенному, решительному, с легкой искоркой вызова я всё понял.

Она подошла к кровати не как жена, а как охотница. Мягко, бесшумно, с грацией, которую я давно в ней не видел. Я замер, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Она медленно опустилась на колени рядом со мной, её пальцы нашли пояс моих домашних спортивных штанов и легонько потянули их вниз. Я помог ей, приподняв бедра, и вот я был обнажен перед ней. Комнатный воздух коснулся кожи, но я уже горел изнутри.

Она наклонилась. Сначала её губы коснулись моего живота, потом бедра. Легкие, воздушные поцелуи, от которых по коже бежали мурашки. А потом... Потом её губы коснулись самого чувствительного места. Я ахнул, запрокинув голову на подушку. Член, уже давно не знавший подобного внимания, вздрогнул и напрягся до боли, мгновенно достигнув полной боевой готовности.

И она взяла его в рот. Впервые за десять лет брака. Ощущение было сногсшибательным. Тепло, влага, невероятная нежность её прикосновения. Я вжался в матрас, сжимая в кулаках простыни, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, невероятный момент. Она двигалась осторожно, неуверенно, будто вспоминая давно забытый навык. Потом её движения стали чуть уверенными, глубокими. Слишком глубокими.

Она попыталась принять его полностью, протолкнуть глубже в горло. И тут же подавилась. Резкий, судорожный спазм сотряс её тело. Она вытащила член, прикрыла рот ладонью, и в её глазах мелькнул настоящий ужас. Не смущение, а животный страх. Она вскочила и, сгорбившись, выбежала из спальни.

Я лежал, оглушенный, слушая доносящиеся из ванной звуки – судорожные рвотные позывы, сдерживаемые всхлипы. Во рту был горький привкус стыда и вины. «Всё, – пронеслось в голове. – Теперь точно. Навсегда. Я её чуть не задушил. Больше она никогда...»

Ощущение было таким мерзким, что я потянул штаны обратно, свернулся калачиком в своей привычной позе для сна, отвернувшись к стене. Мне было невыносимо стыдно смотреть ей в глаза. Словно это я совершил над ней насилие.

Она вернулась через десять минут, бледная, с мокрыми от умывания ресницами. Не сказав ни слова, она легла на свой край кровати и выключила свет. Мы лежали в темноте, разделенные пропастью из неловкости, и я заснул под гнетом этого молчания.

Мне приснился кошмар. Я снова в институте, в коридоре. Ко мне лепятся студенты с зачетками, их лица расплывчаты. И одна из них... Она очень похожа на Наташу. Ту, двадцатилетнюю. Такие же длинные волосы, такая же улыбка. Но она не смотрит на меня. Она стоит на коленях перед каким-то парнем, чьего лица я не вижу. Она ловко спускает с него джинсы, и её губы смыкаются вокруг его члена. Он толстый, гораздо больше моего, и он легко, без всяких усилий, скользит в её рот, глубоко, до самого основания. И тогда она поднимает на меня глаза. И в них нет ни стыда, ни страха. Только холодное, насмешливое знание.

Я проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Было темно. Я лежал, пытаясь отдышаться, и с удивлением обнаружил, что мой член снова возбужден, напряжен и требователен. Этот мерзкий сон, эта унизительная картина... она не оттолкнула. Наоборот. Она зажгла во мне что-то тёмное, запретное, странно волнующее. Чувство, которого я не испытывал, кажется, никогда. Смесь ревности, унижения и дикого, неконтролируемого возбуждения.

Я повернулся. Наташа спала рядом. На её животе лежал телефон, слабо освещенный индикатором заряда. Её пальцы всё ещё слегка обхватывали его. Меня кольнуло внутри. Внутренний голос, тихий и настойчивый, прошептал: «Посмотри. Ты должен знать».

Я осторожно, боясь разбудить её, взял телефон. Экран вспыхнул, запросив пароль. Я ввел нашу стандартную комбинацию, дата рождения Ани. И экран ожил, открыв вкладку браузера.

Это была не случайная картинка. Это была страница в социальной сети. Женщина. Лет сорока, может, чуть больше. Приятное, умное лицо, профессиональная фотография в деловой блузке. Но ниже, в ленте... Там были другие фото. Стилизованные, эстетичные, но недвусмысленные. И текст: «Профессиональные курсы по технике орального удовлетворения для женщин. Секрет гармонии в паре, в умении дарить наслаждение. Индивидуальный подход. Теория и, что важно, практика на современных силиконовых тренажерах. Закрепление материала в комфортной обстановке. Только для женщин».

Я замер, читая и перечитывая строку «практика... закрепление материала». Неужели? Неужели она всерьёз? Это не просто ночной интерес, не любопытство. Она ищет инструктора.

Я положил телефон обратно на тумбочку и долго лежал без сна. В голове роились противоречивые мысли. С одной стороны – дикая, животная надежда. Жена, которая научится, которая переступит через свои страхи, которая... С другой – смутная тревога. «Практика». «Закрепление». Что это значит? И кто эта женщина? Я решил не выпытывать. Подождать. Посмотреть, скажет ли она сама.

Утро было солнечным и морозным. Наташа проснулась в удивительно хорошем настроении. Ни тени вчерашней неловкости или обиды. Мы позавтракали, собрали Аню и отвезли её к моим родителям, как обычно делали на выходные. Аня выскочила из машины, обняв бабушку, и мы поехали обратно, в тишине, которая уже не была гнетущей.

Именно в машине Наташа начала разговор. Сначала она смотрела в окно на мелькающие сугробы.

— Вов... Извини за вчерашнее. Я не думала, что так получится.

Голос у неё был ровный, без надрыва.

— Да брось ты, – поспешил я сказать, чувствуя, как краснею. – Всё в порядке. Спасибо... Спасибо тебе, что попыталась. Мне было очень приятно. Правда.

Мы ехали дальше. Мне хотелось поддержать её, сказать что-то ободряющее, но слова застревали в горле. Я так боялся спугнуть этот хрупкий шанс. Я был так поглощён своими мыслями, что не заметил, как загорелся зеленый свет. Я стоял на перекрестке, глядя в лобовое стекло, но не видя дороги.

Резкий, нетерпеливый гудок сзади заставил меня вздрогнуть. Я рванул с места, но было уже поздно, загорелся желтый, а потом красный. Я замер на середине перекрестка, поняв, что совершил глупость, и затем резко газуя, проскочил на уже зажигающийся красный. В зеркале заднего вида я увидел машину позади. Старая, видавшая виды «Нива», но явно переделанная. На крыше мощная дуга с огромными светодиодными фарами-прожекторами. Такие ставят охотники или рыбаки. Она стояла теперь на красный, и её фары яростно моргали, освещая мои номера.

— Черт, – пробормотал я. – Ну я и идиот.

— Ничего страшного, проехали, – сказала Наташа, но в её голосе была тревога. – Езжай спокойно.

Я ехал спокойно, стараясь не превышать. Но через два перекрестка та самая «Нива» с ревом обогнала меня, резко, без всякого сигнала, перестроилась в мой ряд и ударила по тормозам прямо перед моим капотом. У меня ёкнуло сердце. Я успел резко затормозить, и мы остановились буквально в сантиметрах от её грязного заднего бампера.

Из «Нивы» вышел водитель. Мужчина. Большой. Очень большой. В дубленке из грубой овчины, меховых унтах и шапке-ушанке. Из-под шапки выбивалась густая, темная борода. Он шел к моей двери не просто злой. Он шел с такой сконцентрированной, животной яростью на лице, что мне стало физически страшно. Я никогда не дрался. Я преподаватель. Мои конфликты решались замечаниями.

Он подошел и кулаком, ударил по стеклу. Звук был глухой и угрожающий. Мое сердце замерло. Я собрал всё своё мужество, натянул жалкую, виноватую улыбку и опустил стекло.

— Извините, я задумался...

— Ты чё, затупок, дальтоник? – проревел он. Дыхание пахло перегаром и табаком. – Глаза есть? Светофор видишь?

— Вижу, извините еще раз, я...

— Я те щас башку откручу, чтобы вообще не думал! – он наклонился, его лицо, обветренное, с маленькими свиными глазками, было в сантиметрах от моего.

И тут не выдержала Наташа. Она всегда была вспыльчивой, но сейчас её крик прозвучал отчаянно и громко, прямо через меня:

— Да пошел ты! Сам идиот! В зеркало посмотрись, медведь лесной!

Всё. Я увидел, как глаза мужика наливаются кровью. Он перевел взгляд на Наташу, и в этом взгляде было уже нечто чудовищное. Он отступил на шаг, как бы собираясь открыть дверь с её стороны.

И тут я услышал то, что никогда в жизни не был так рад слышать, короткий, отрывистый сигнал сирены. И голос из громкоговорителя: «Эй, в дублёнке! Вернуться в машину немедленно! Или поедешь с нами!»

Сзади, буквально в паре метров, пристроился патрульный УАЗик. Из окна высунулся молодой полицейский. Мужик с бородой замер, плюнул на асфальт прямо под мою дверь, бросил в нашу сторону: «Семья уродов!» – и нехотя поплелся к своей «Ниве». Он сел, с визгом шин развернулся и умчался в другом направлении.

Я слабо кивнул полицейским, помахав рукой в знак благодарности, и, дрожащими руками взявшись за руль, поехал. На первом же повороте свернул с привычного маршрута, сделав крюк в три квартала, лишь бы больше не встретить этого берсерка.

Дома мы молча пили чай, и руки у меня всё ещё дрожали. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Наташа первая нарушила тишину. Она поставила чашку и посмотрела на меня прямо.

— Знаешь... Я тут подумала. Насчет... вчерашнего. Может, мне... записаться на курсы?

Я чуть не поперхнулся.

— На... какие курсы? – спросил я, делая вид, что не в курсе.

— По минету. Ну, там техникам. Я пыталась сама, по видео... но вчерашний случай показал, что видимо, не научилась. А есть профессиональные. Женщина преподает. У неё много хороших отзывов.

Я изо всех сил старался выглядеть просто заинтересованным, а не ликующим.

— Серьёзно? А... на чем учат-то?

— Ну, наверное, на искусственных... там, тренажерах. Я не до конца знаю. Но она попросила... Наташа запнулась и покраснела.

— Она попросила замерить... твой размер. Чтобы подобрать тренажер чуть побольше. Говорит, так потом с настоящим будет легче.

Мы померяли. Процедура была до смешного нелепой и в то же время невероятно интимной. Я не делал этого с подросткового возраста. Двенадцать сантиметров в длину. Диаметр около двух с половиной. Скромно. Очень скромно. Я почувствовал прилив того же странного стыда, что и во сне.

Перед сном я попытался её обнять, повести её руку к себе. Меня распирало от возбуждения после всего пережитого и скандала, и надежды, и этого дикого инцидента с «Нивой». Но Наташа мягко, но твердо отвела мою руку.

— Нет, Вов, подожди. До завтра. Я... боюсь, что если мы сейчас займемся, это как-то... плохо повлияет на обучение. Собьет настрой.

Я хотел возразить, но сдался. Ради этой надежды можно было потерпеть и день, и неделю. Я повернулся на бок, но заснуть сразу не мог. В голове крутились обрывки фраз: «тренажер побольше», «профессиональные курсы», «закрепление материала». И лицо того медведя в дублёнке, его свирепый взгляд. Два разных мира столкнулись в один день. Мир опасности, грубой силы и хаоса на улице. И мир тайных, интимных надежд, который теплился в стенах нашей спальни. Я не знал, какой из них страшнее. И какой – желаннее.

Следующий день проходил спокойно, к нужному времени я подвёз супругу к нужному адресу и сам остался ждать ее, запарковав машину на свободном месте. Полностью погрузившись в фантазию как сейчас, Наташа пытается насадить свой рот на резиновый член я сфокусировал свой взгляд на колёсах соседней машины. Они были с большим протектором, чтобы легко ездить по грязи. Я окинул всю машину взглядом и ужаснулся. Это была та самая Нива, водитель которой хотел избить нас. Внутри все замерло, я начал быстро искать другие места для парковки.

(от автора)

Написал первую часть рассказа, думаю написать несколько частей. Надеюсь аудитории нравится задумка и благодарю за ваши оценки.