Меня зовут — Артур. На тот момент мне было семнадцать лет. И то, что я увидел той ночью в Дилижане, где мы отдыхали со своей семьёй, перевернуло всё моё представление о матери, о женщинах и о том, что вообще может происходить между людьми, когда спадают все маски.

Мы приехали на Кавказ всей семьёй — отец Николай, мать Лариса и я. Отцу сорок, матери тридцать девять, но выглядела она максимум на тридцать. Высокая, статная, с вьющимися чёрными волосами, которые она обычно собирала в небрежный пучок, но к вечеру они всегда рассыпались по плечам. У неё была фигура, от которой у мужчин любого возраста перехватывало дыхание: высокая грудь, которую она никогда не скрывала, но которая всегда выдавала себя под тонкой тканью, крутые бёдра, тонкая талия и кожа — белая, как сметана, без единого изъяна. Я вырос рядом с ней, но только в последний год начал замечать, как она смотрит на мужчин, как она двигается, как её губы приоткрываются, когда она смеётся.

Мы сняли усадьбу у дяди Арсена — плотного седого мужчины с руками-лопатами и густыми усами. У него было четверо сыновей: Ашот — старший, широкоплечий, с короткой шеей и чёрными глазами, которые, казалось, просвечивали тебя насквозь; Армен — высокий, жилистый, с вечной ухмылкой на лице; Гурген — коренастый, с мощной челюстью; и Акоп — самый младший, лет двадцати, с почти девичьей красотой, но с такими же цепкими руками, как у отца.

Дом стоял на склоне горы. Внизу — море, вокруг — чабрец и кипарисы, воздух — густой, сладкий, пропитанный запахом углей, жареного мяса и винного пара. В честь нашего приезда хозяева устроили праздник. Стол ломился от яств: шашлык, овощи, зелень, лепёшки, домашние сыры. И вино — густое, тёмное, как кровь, сладкое, с пряным послевкусием, которое ударяло в голову быстрее, чем я мог ожидать.

Отец клевал носом уже к девяти вечера. Ему подливали, подливали и подливали — я видел, как Арсен с сыновьями переглядываются, когда отец опрокидывал очередной стакан. Мне тоже наливали, и я захмелел быстрее, чем думал. Решив, что пора спать, я ушёл в наш гостевой домик, повалился на кровать и отключился.

Проснулся от звона в ушах и сухости во рту. Часы показывали половину первого. Рядом сопел отец — рубашка задрана, пуговица оторвана, он даже не разделся. Мамы не было.

С улицы доносилась музыка, мужские голоса и высокий женский смех. Я натянул шорты и вышел на улицу.

Терраса была освещена гирляндами. На длинном столе — горы фруктов, бутылки, остатки шашлыков. В центре круга, который образовали хозяева дома, танцевала моя мать.

Её платье — лёгкое, цветастое, на тонких бретельках — уже не казалось скромным. Подол задрался почти до ягодиц, бретелька сползла с плеча, волосы растрепались и липли к влажной шее. Она танцевала с закрытыми глазами, покачивая бёдрами, и я видел, как под тонкой тканью вздрагивает её грудь — высокая, тяжёлая, с отчётливо проступающими сосками. Она не носила лифчик. Я заметил это ещё днём, когда она вышла из душа, и влажная ткань облепила её тело, но тогда я заставил себя отвести взгляд. Теперь я не мог.

Я заметил, как Арсен и его сыновья отошли в тень, к винограднику. Я спрятался за колонной, откуда было слышно каждое слово.

— Сейчас Ашот её разогреет, а потом и мы подсоединимся, — проговорил Акоп, облизывая губы. — Трахнем эту русскую сучку. Она уже почти готова.

— Да, он сейчас ей очко распечатает, а потом и мы отымеем во все щели эту красотку, — усмехнулся Арсен.

— Какая хорошая сучка у нас в гостях. Такую отпускать нельзя — а то сбежит, — добавил Гурген.

— Не сбежит, — сказал дядя Арсен. — Я сделаю так, что она сама приползёт ещё за добавкой.

Я перевёл взгляд на маму. Она танцевала уже с Ашотом. Он держал её за талию, прижимал к себе вплотную, и его ладони без всякого стеснения шарили по её заднице, по спине, по груди. Мама не отстранялась. Наоборот, она прижималась к нему плотнее, чувствуя, как его руки скользят по её телу. Её дыхание участилось, и она тихо застонала, когда его пальцы сжали её ягодицу.

— Уууууух... Ооооох... — вырвалось у неё.

Потом Ашот схватил её за волосы, рывком притянул к себе и впился в губы. Их языки сплелись, подбородки блестели от слюны. Он кусал её губы, она стонала ему в рот. Рука Ашота легла на её грудь, сжала, вымесила из платья, и из её горла вырвался низкий, тягучий стон:

— Уууууу... Ооооо... Даааа...

Он развернул её спиной к себе, вжался пахом в её ягодицы, обеими руками мял её груди, целовал шею, за ухом, кусал плечо. Платье затрещало — он рванул ткань сверху вниз. Обрывки платья упали к ногам, и мама осталась в одних трусиках. Белые, кружевные, мокрые насквозь. Я видел, как между ног у неё блестит влага, как вздымаются её груди — упругие, стоячие, с крупными тёмно-вишнёвыми сосками, которые торчали, как пули. По её ляжкам стекала блестящая полоска её соков.

— Ты такой грубый, Ашот, — простонала мама.

Она тяжело дышала, её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты. Она чувствовала, как её тело горит, как каждая клеточка жаждет прикосновений. Она знала, что это неправильно, но не могла остановиться. Ей было так хорошо, так пьяняще хорошо, что она забыла обо всём на свете.

— Сними с меня брюки, — приказал Ашот.

Мама опустилась перед ним на корточки. Её пальцы дрожали, но расстегнула ремень, пуговицу, молнию. Джинсы упали вниз. Она стянула с него трусы, и оттуда вырвался член — толстый, подрагивающий, с фиолетовой головкой и набухшими венами. Мама тяжело выдохнула, глядя на это орудие. Её рот наполнился слюной, и она облизнула губы.

— Соси, — сказал он утвердительно.

И она обхватила ствол своей ладонью, провела языком по головке, слизывая каплю смазки, и взяла его в рот. И захлюпала, зачавкала. Она сосала с такой жадностью, давилась, откашливалась, но не останавливалась. Ашот держал её за волосы, вдалбливаясь в её глотку. По её подбородку текла слюна, глаза слезились, но она мычала, как будто смаковала. Я слышал каждое причмокивание, каждый булькающий звук.

— Вот так, блядь, какая хорошая сучка... У тебя очень хорошо получается... — рычал Ашот, вколачиваясь ей в рот. — Глотай, сука, глубже, до конца.

Мама чувствовала, как член наполняет её рот, как он упирается в горло, и это ощущение было таким пьянящим, что она забыла обо всём. Она хотела, чтобы он был ещё глубже, ещё жёстче. Она сама начала двигаться в такт, насаживаясь ртом на его ствол.

Потом он выдернул член, развернул маму лицом к столу, нагнул. Её грудь расплющилась о деревянную столешницу, зад высоко задран. Он сорвал с неё трусы одним движением. Развёл её ягодицы, плюнул на анус, растёр слюну. Мама дёрнулась и уперла ему ладонь в живот, сказав ему:

— Нет! Не! Я туда не хочу, — прошептала она.

— О, дааа... Таких замужних сук нужно трахать только в очко, — ответил он. И, схватив её за руку, заведя её за спину, сказал: — Расслабься, только в начале будет немного больно, а потом тебе понравится. Потом ещё сама просить будешь.

Он приставил головку к её анусу и надавил. Мама закричала, вцепилась в край стола, её тело напряглось. Но Ашот не остановился. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, погружаясь сквозь сопротивление. Её крик перешёл в скулёж, потом в прерывистое дыхание.

— Оооой...! Оооой...! Ууууууф... Ууууууф... — вырывалось у неё.

Когда он погрузился до конца, она замерла, будто не могла поверить, что этот кол внутри неё. Она чувствовала, как он наполняет её, растягивает, и это ощущение было таким острым, таким запретным, что у неё перехватило дыхание.

— Ну вот и всё, а ты боялась? — выдохнул Ашот. — А теперь я тебя буду ебать в твоё тугое очко.

Он начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее. Держал её за бёдра, вонзался в зад по самые яйца. Шлепки его живота о её ягодицы разносились по террасе — влажные, звонкие. Мама стонала, сначала сквозь зубы, потом всё громче. Её задница тряслась, груди болтались, из киски текло на пол. Прошло несколько минут, и её стоны стали другими — тягучими, с повизгиванием. Она сама начала насаживаться на его член, отзываясь на каждый толчок.

— Ооооо... Дааа! Дааа! Как харашоооо... — вырвалось у неё. — Продолжай... Ашот... Ещё... Ещё... глубже... Ууууух... Как же мне хорошо...

Ашот рассмеялся.

— Что, понравилось? Я же говорил тебе, сука, что тебе понравится.

В этот момент остальные гостеприимные хозяева вышли из тени. Дядя Арсен, Армен, Гурген и Акоп. Они окружили стол, смотрели на маму, на то, как её трахают в зад, и расстёгивали ширинки. Дядя Арсен погладил её по растрёпанным волосам и сказал ей:

— Какая хорошая девочка. Какая послушная. Сейчас мы все тоже тебя в очко любить будем, дарагая наша Лариса.

В этот момент в ней видимо окончательно что-то сломалось. Мама подняла голову, её глаза были мутные, губы распухшие. Она обвела их взглядом и улыбнулась пьяной, бесстыдной улыбкой.

— Давайте же скорее... присоединяйтесь... — прошептала она. — Трахните меня все... Я сегодня ваша общая блядь...

Армен подошёл к её лицу, направил член в рот. Мама открыла губы и взяла его. Она чувствовала, как её рот наполняется, как головка упирается в нёбо, и это ощущение было для неё таким правильным, таким нужным. Гурген встал рядом, сунул в её ладонь свой ствол, и она взялась его надрачивать. Акоп — с другой стороны, к её левой руке, и ему она тоже начала дрочить. Дядя Арсен ждал, подрачивая свой член, пока сыновья разогревают её ещё сильнее.

Теперь она обслуживала четверых: Ашот в зад, Армен в рот, и две руки на двух членах. Она мычала, стонала, вертела задом и подмахивала. Слюна летела во все стороны. Глаза закатывались. Киска хлюпала, соки текли по ногам. Ашот наращивал темп, и в какой-то момент мама завизжала, забилась всем телом, и её очко сжалось вокруг его члена. Она кончила с криком:

— Ооооох...! Ооооо...! Даааа...! Ещёооо...!

Ашот, рыкнув, излился ей в зад.

Его место занял Акоп. Молодой, но не уступающий в размерах. Он вошёл в уже разработанное очко, и мама приняла его с глубоким стоном:

— Оооо, дааа...! Входи же скорее в меня... глубже милый...

Армен вышел из её рта и направился к её киске. Он лёг на стол, а братья уложили её на него. Она раздвинула ноги и сама насадилась на его член киской, и начала резво скакать на нём. В этот момент к ней сзади пристроился Акоп и надавив ей на спину вставил ей в разработанный анус. Теперь её растягивали двое: Акоп в жопу, Армен в киску. Она орала, извивалась, руки царапали столешницу. Гурген влез на стол сверху, сунул ей в рот, и она с жадностью заглотила и начала сосать. Три члена двигались в её трёх дырах.

— Давай, сука, принимай всех, — рычал Армен, вколачиваясь в мокрую щель.

Мама чувствовала, как три члена наполняют её, как они двигаются в унисон, и это было невероятно. Она стонала, не в силах сдерживаться:

— Ооооо... Даааа...! Даааа...! Ещё...! Ещё...! Глубже! О, да, мальчики...! Не останавливайтесь! Ебите меня! Жёстче! Сильнее!

Дядя Арсен стоял рядом и дрочил, глядя на сыновей.

— Ох, какая же ты хорошая шлюха Лариса? Мои мальчики знают толк.Теперь мы каждый день тебя любить будем. После нас ты никогда не вернётся к своему мужу.

Мама уже не стонала, а выла. Её тело тряслось, как в лихорадке. Оргазмы накатывали один за другим, без перерыва. Соки брызгали на живот Армена, сперма вытекала из очка, слюна пузырилась на губах. Её не трахали — её раздирали на части, и она умоляла не останавливаться.

Они менялись несколько раз. Дядя Арсен уложил её на живот и сам лёг на неё, когда сыновья отошли отдышаться. У него член был самым толстым, и когда он вогнал ей в очко, мама закричала так, что в горах эхом разнеслось:

— Оооооо...! Ооооо...! Даааа...! Даааа... Какой же он у тебя большой! Оооооо... Еби меня, дядя Арсен! Еби меня жёстче!

Он ебал её жёстко, держа за сиськи, скручивая соски. Кончил в зад, заполнив её до краёв. Мама кончила вместе с ним, содрогаясь всем телом и крича от удовольствия.

Дальше её ебали по кругу. Её переворачивали, ставили раком, сажали сверху, клали боком. В очко, в пизду, в рот, между сисек. Пять мужиков не выпускали её из рук больше часа. Она кончала так часто, что уже не успевала опускать бёдра. Кожа блестела от пота, спермы и соков. На её лице читалась маска чистейшего наслаждения, словно она всю жизнь ждала именно этого.

— Ооооо... Даааа...! Ещё! Ещё! Пожалуйста, не останавливайтесь! Ебите свою русскую блядь! Я хочу чувствовать вас всех! — кричала она, когда очередной член входил в неё.

Под конец они поставили её на колени, и каждый по очереди кончил ей в рот, на лицо и на грудь. Мама открывала рот, ловила струи, глотала, облизывалась. Потом рухнула на пол, раздвинув ноги. Из обеих дыр сочилась белая сперма и её соки. Она дышала часто, глаза закрыты, улыбка блуждала на губах.

Я стоял в тени и не мог поверить, что это моя мать, и не мог оторваться. Моя мать — моралистка, образцовая жена — только что была растрахана пятью кавказскими мужиками и, судя по её лицу, испытала лучшее, что с ней случалось.

Они отнесли её в дом, усадили на диван. Кто-то принёс воды, фруктов. Арсен гладил её по волосам, Акоп целовал плечи. Она смеялась, что-то шептала и снова тянула их руки к себе.

Я вернулся в гостевой домик и лёг рядом с храпящим отцом. В висках стучало, внизу живота — тяжесть. Я не осуждал её. Я понимал: моя мама наконец узнала, какая она на самом деле, и назад пути уже не было.