Душный июньский воздух вис в аудитории неподвижной саванной, пропитанной запахом формалина и пыли. Ирина стояла перед массивным дубовым столом, сжимая в потных ладонях свой незаполненный зачётный лист. Предмет «патанатомия» красовался в нём единственным зияющим пробелом, пятном на безупречной, почти отличной академической истории девушки. Андрей Георгиевич, заведующий кафедрой, откинулся в кожаном кресле, попивал холодный чай из гранёного стакана и смотрел на неё поверх очков. Его взгляд, тягучий и оценивающий, скользил по её стройной фигурке, обтянутой простеньким ситцевым платьем, задерживался на тонкой шее, на скрещенных от волнения руках.

– Ну что, Ирина Валерьевна, – его голос был густым, бархатистым, как хороший коньяк. – Морфология мертвого тела оказалась сложнее живой анатомии? Ваши контрольные блистательны. А тут... – Он показал пальцем на пустую графу.

Ирина молчала. Горло сжал ком. Она видела, как на его широкой, обвисшей щеке дернулась мышца – подобие улыбки.

– У вас всё получится, – сказал он загадочно и отпил чаю. – Всё в ваших руках. Или, вернее... в ваших силах.

Она вышла из кабинета, ощущая прилив унизительного жара. В коридоре её поджидала Ольга, лаборантка с кафедры, подруга с подготовительных курсов, которая не смогла поступить, но оставшаяся в медицине, благодаря своей настойчивости. Ольга курила, прислонившись к шкафу с муляжами.

– Ну что? – выдохнула она облачко дыма.

– Ничего, – прошептала Ирина. – Сказал, всё в моих силах.

Ольга фыркнула, оглядела пустой коридор и придвинулась ближе, её запах – дешёвые духи и табак – перебил формалин.

– Ира, ты дура. Он ждет конкретики. У всех так. У Кати Широковой, у Лены Ветровой. Они все сдали.

– Как? – Ирина почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

Ольга наклонилась к её уху. Шёпот был грубым, откровенным, как шприц.

– Берёшь его хуй в рот и сосёшь. Пока не кончит. Или пока ему не надоест. Гарантированная пятёрка в зачётку. Без вопросов.

Мир вокруг Ирины поплыл. Слова ударили по сознанию, как тупым скальпелем. Это было неприлично, грязно, невозможно. Она – брюнетка с тихим голосом, всегда в скромных платьях, девочка, которая краснела при виде окровавленного препарата на столе. Отличница. Мысль о том, чтобы взять в рот отвисший, покрытый седыми волосами член этого старого, толстого человека... Её вырвало бы прямо здесь, на линолеум.

Но в голове, поверх тошноты, всплыла иная картина: мама, считающая каждую копейку, чтобы оплатить её обучение; её собственная, вымученная годами мечта о белом халате; этот позорный пробел в зачётке, грозящий разрушить её мечты.

Она приняла решение с той же холодной, отчаянной решимостью, с какой бралась за самый сложный экзамен. Как прилежная отличница. Если это задание – она его выполнит. Идеально.

На следующий день она пришла в его кабинет под вечер, когда институт вымирал. Принесла зачётку. Солнце, пробиваясь сквозь пыльные шторы, лежало на столе золотым прямоугольником. Андрей Георгиевич что-то писал, не глядя на неё.

– Я готова, – сказала Ирина, и её собственный голос показался ей чужим.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то живое, хищное, быстро погасшее под слоем профессионального спокойствия.

– Готова к чему, Ирина Валерьевна?

– Сдать предмет. Использовать... свои силы.

Он медленно отодвинул стул, встал. Его тучная фигура заслонила свет. Он подошел к двери, щёлкнул замком. Звук был негромким, но окончательным.

– Ну что ж, – сказал он, возвращаясь к столу. – Покажите, на что вы способны.

Его руки расстегнули ремень, затем пуговицы на брюках. Ткань тяжело сползла вниз, обнажив бельё – практичные серые семейные трусы. Потом и они опустились. Ирина смотрела в пол, на узоры линолеума, чувствуя, как сердце бьётся в висках, в горле, везде. Она слышала шорох одежды, тяжёлое дыхание.

– Подойдите, – скомандовал он мягко.

Она сделала шаг. Потом ещё один. И подняла глаза.

Его член уже был наполовину возбуждён, тяжелый, бледно-розовый, с крупной, темнеющей головкой. Он лежал на седом, густом, почти кудрявом лобке. Ниже, в тени, свисала мошонка – морщинистая, отвисшая, покрытая таким же обильным серебристым волосом. Запах был резким, мужским, смесью пота, старой кожи и чего-то лекарственного, едкого. Ирину снова затошнило.

– Ну? – произнес он. В его голосе звучало нетерпение.

Она опустилась на колени. Пол был холодным и твёрдым. Её тонкие коленки упирались в него костями. Она потянулась дрожащими руками.

Кожа его члена была неожиданно мягкой, бархатистой, но под ней чувствовалась твёрдая, упругая плоть. Она обхватила его у основания. Он был тёплым, почти горячим. Пульсация передавалась на её ладонь.

– Ртом, девочка, – напомнил Андрей Георгиевич, и его рука легла на её затылок, не давя, но направляя. – Вы же отличница. Покажите класс.

Ирина закрыла глаза, вдохнула полной грудью этот неприятный, чужой запах, и наклонилась. Губы коснулись гладкой головки. Солоноватый, пресный вкус предэякулята расплылся по языку. Она сглотнула слюну, подавив рвотный позыв, и взяла его в рот.

Его член был больше, чем она представляла. Он заполнил её рот, упираясь в нёбо, давя на язык. Она попробовала двигать головой, как-то скользить губами. Он застонал – низко, глухо. Звук, вырвавшийся из его груди, был животным, нечеловеческим.

– Да... вот так, – прошептал он, и его пальцы вцепились в её волосы, уже не направляя, а контролируя. – Глубже.

Она пыталась дышать носом, но воздух перехватывало. Слёзы выступили на глазах. Она чувствовала, как её челюсти сводит, как слюна, которой было слишком много, стекала по её подбородку, смешиваясь с её тихими всхлипами. Она двигалась механически, заученно, как зубрила лекцию. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Язык скользил по уздечке. Губы обтягивали ствол.

Его стоны участились. Рука на её затылке стала тяжелее, движения её головы – резче, небрежнее. Он использовал её рот, как инструмент. Ирина отключилась. Она была где-то далеко, наблюдая за этой жалкой, пресмыкающейся на коленях девушкой со стороны. Эта девушка старалась. Старалась изо всех сил. Кончик её носа терся о густой седой волос на его лобке. Запах стал ещё острее.

– Сейчас... сейчас... – зарычал он.

Ирина почувствовала, как его член напрягся, затвердел ещё сильнее, пульсация стала неистовой. Он резко вжал её голову вперёд, до самой глотки. Она задохнулась. В горло хлынула теплая, густая, вязкая жидкость. Её было много. Она заполнила рот, хлынула дальше. Горьковато-солёный вкус, отдающий хлоркой, прижигал язык. Ирина глотала судорожно, давясь, слезы текли по её щекам, смешиваясь со слюной и спермой. Он продолжало выходить из него сокрушительными толчками, каждый из которых бил её по нёбу, по горлу.

Наконец, всё закончилось. Он отпустил её голову, откинулся назад, тяжело дыша. Ирина отползла на коленях, откашлялась. Её рот, горло, всё внутри было им заполнено, пропитано им. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. На руке осталась белесая слизь.

Андрей Георгиевич, не глядя на неё, поправил брюки, застегнул ремень. Потом взял её зачётку, лежавшую на столе, размашисто вывел жирную «пять» и протянул ей.

– Молодец. Думаю, вы усвоили предмет.

Она взяла бумагу, не поднимая глаз, и выбежала из кабинета.

Дома, под ледяными струями душа, она оттирала своё тело жёсткой мочалкой, пока кожа не покраснела. Она чистила зубы три раза, потом полоскала рот мятным эликсиром снова и снова, но горьковатый привкус, призрак того семени, всё ещё чувствовался где-то глубоко, в корне языка, в глотке. Она ложилась в постель, завернувшись в одеяло, и тряслась мелкой дрожью – от стыда, от отвращения, от непонятного, скребущего чувства где-то на дне живота.

Рука сама потянулась вниз, под простыню. Её пальцы, ещё холодные от воды, коснулись тонкого, почти невесомого пушка на лобке. Она водила по нему кончиками пальцев, вспоминая тот густой, седой ковёр. Потом пальцы скользнули ниже, к собственной щели. Она была сухой, сжатой. Но внутри всё горело каким-то странным, постыдным огнём.

Она закрыла глаза. Но перед ней был не толстый живот, не седые волосы, не морщинистая мошонка. В её воображении возникало другое тело. Молодое, подтянутое. Другой член – упругий, гладкий, с лёгким, мускусным, а не лекарственным запахом. Другие руки в её волосах – не властные и грубые, а нежные, ласковые.

Михаил. Её одногруппник. Высокий, с тёмными вихрами, всегда улыбающийся на лекциях. Его она иногда ловила на себе взгляд.

В фантазии она снова была на коленях. Но теперь это была не казённая комната, а чья-то тихая квартира. И перед ней стоял он. Ирина взяла его в руку – он был тёплым, живым, пульсировал в её ладони. Она прикоснулась губами к головке, уже не испытывая отвращения, а с любопытством, с трепетом. Взяла его в рот легко, играючи. Он шептал её имя. Его пальцы не впивались в её волосы, а ласкали их. Он был нежным, почти робким. И она вела его, она контролировала этот танец. Она чувствовала, как его плоть напрягается у неё на языке, как пресная жидкость сменяется солоноватой. Она знала этот вкус – теперь он был желанным. В её фантазии она не давилась, а принимала его в себя с каким-то темным, сладким торжеством.

Её собственные пальцы оживились. Они нашли маленький, спрятанный бугорок и принялись тереть его круговыми, настойчивыми движениями. Сухость сменилась влагой – её собственной, тёплой, липкой. Каждый образ – его напряжённый живот, его сведённые кулаки, его лицо, искажённое наслаждением – заставлял её двигаться быстрее. Она представляла, как он кончает ей в рот, как она смотрит на него снизу вверх с обожанием и благодарностью. А потом – как он целует её, и они смешиваются в поцелуе – его сперма и её слюна.

Её дыхание участилось, тело выгнулось. Волны удовольствия, острые, яркие, почти болезненные, накатывали из глубины живота, затмевая весь дневной позор, смывая остатки горечи во рту. Она кончала тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку, её бёдра мелко тряслись в последних судорогах.

Когда всё стихло, она лежала, прислушиваясь к стуку сердца. На щеках были слезы, но теперь это были слёзы облегчения, освобождения. В зачётке лежала пятёрка. В её памяти навсегда останется тёмный кабинет, запах формалина и седые волосы на старой коже. Но в её тайных фантазиях отныне властвовал другой – молодой, сильный, с тёмными вихрами и тихим стоном её имени на губах. И где-то глубоко внутри, под слоем стыда, зрело тёмное, липкое семя собственной, проснувшейся похоти.