Каждую ночь, когда луна поднималась над Кадисом и в гареме зажигали ароматные масляные лампы, Эстефания знал: час настал. Он больше не ждал чуда, не строил планов побега — он смирился, потому что внутри него, где-то между страхом и странным покоем, поселилась мысль: «Хасан видит во мне женщину. Он называет меня так. Это лучше, чем быть ничем».

Он мылся в медной купели с лепестками жасмина и розовой водой, которую ему приносили слуги-евнухи. На его тело наносили душистое масло, втирали в плечи и шею, в грудь и живот. Потом одевали — в шёлк, прозрачный и струящийся, с золотой вышивкой, открывающий больше, чем скрывающий. Корсета не было — Хасан не любил, когда что-то мешает его рукам. На лицо Эстефании накладывали лёгкий румянец, подводили глаза сурьмой, красили губы соком граната. И он смотрел на себя в медное зеркало и видел там женщину — нежную, покорную, желанную.

Покои Хасана были огромными, устланными персидскими коврами, завешанными тяжёлыми портьерами. Там пахло сандалом, табаком и дорогим вином. Хасан возлежал на груде подушек в одних шёлковых шароварах, с чашей в руке, и смотрел на входящего Эстефанию с той же масляной улыбкой

— Подойди, моя маленькая жемчужина, — говорил он, протягивая руку. — Я ждал тебя.

Эстефания опускался на колени, касался губами его пальцев, унизанных кольцами, и позволял ему взять себя за подбородок. Хасан целовал его в щёку, в шею, проводил языком по ключицам, и его руки уже скользили по шёлку, снимая покровы.

Первая поза была всегда одинаковой — Хасан садился, прислонившись к подушкам, и усаживал Эстефанию к себе на колени лицом к себе. Он медленно, со вкусом, освобождал юношу от остатков одежды, оглаживал его бёдра, живот, впалую грудь, сжимал соски, пока те не становились твёрдыми. Эстефания покорно приоткрывал рот, и Хасан вкладывал туда свой палец, пропитанный финиковым вином, заставляя облизывать.

— Ты так красиво сосёшь, — шептал араб, и его рука скользила ниже, между ног юноши, где таилось то, что делало его мужчиной. — Но я знаю, что внутри ты — девочка. Моя девочка.

Он ласкал его член медленно, умело, не торопясь, доводя до полуготовности, а другой рукой гладил ягодицы, раздвигал их, смазывал маслом, которое всегда стояло рядом в маленьком глиняном горшочке. Эстефания выдыхал, закусывая губу, чувствуя, как пальцы араба проникают в него, подготавливая к главному

— Ты уже привык? — спрашивал Хасан, вводя второй палец, растягивая его. — Или тебе всё ещё больно?

— Нет... господин... — шептал Эстефания, и в голосе его звучала не ложь, а правда — он действительно перестал чувствовать острую боль. Только наполненность, только тепло и ощущение, что его принимают как вместилище.

Хасан укладывал его на спину на подушки, приподнимал его ноги, закидывая их себе на плечи, и входил медленно, по дюйму, давая Эстефании время привыкнуть. Он был толстым и тяжёлым, и каждое движение отзывалось внутри глубоко, почти до горла. Эстефания смотрел в потолок, усеянный маленькими зеркальцами, и видел там своё отражение — женщину с растрёпанными волосами, с приоткрытым ртом, с размазанной помадой. И он шептал:

— Да... да, господин... Я ваша.

Хасан двигался размеренно, со знанием дела, меняя угол проникновения, заставляя Эстефанию выгибаться. Иногда он наклонялся и целовал его в губы, грубо и влажно, всасывая язык, как спелый плод. Иногда он переворачивал его на живот, входил сзади, вбиваясь глубоко и резко, и тогда Эстефания вцеплялся в ковёр, ощущая, как его тело снова и снова пронзают, как вещь.

Но Хасан не был зверем — он был ценителем. Он брал юношу в разных позах: сидя, верхом, когда Эстефания должен был сам двигаться, ритмично опускаясь на член и придерживаясь за плечи араба; лёжа на боку, когда Хасан входил сзади, обнимая его и шепча на ухо ласковые унижения; стоя, когда он прижимал его к стене, задирая одну ногу и проникая снизу, глубоко и остро.

Иногда он заставлял Эстефанию стоять на коленях и брал его в рот, надавливая на затылок, пока тот не начинал давиться, а потом снова входил в него, уже без смазки, используя слюну, и двигался быстрее, грубее, пока не кончал внутри, с хриплым стоном. И тогда он долго лежал поверх, тяжело дыша, и гладил волосы юноши.

— Ты — лучшая из моих игрушек, — говорил он, выходя и садясь рядом. — Потому что ты не притворяешься. Ты действительно хочешь быть женщиной. И ты позволяешь мне видеть это.

Эстефания лежал, ощущая, как из него вытекает тёплая влага, как ноет между ног, как всё тело покрыто потом и маслом. Он смотрел на Хасана и думал о том, что этот человек, при всём своём варварстве, даёт ему то, чего никто не давал — признание его сущности. Даже если оно куплено кровью и унижением, даже если каждое прикосновение напоминает, что он всего лишь вещь для утех, внутри себя он остаётся Эстефанией. И каждое слово «моя девочка» отдаётся в нём эхом счастья, за которое он готов платить своим телом.

Ночь длилась долго. Хасан мог устроить настоящий марафон — он был ненасытен и изобретателен. После первого раза он приказывал принести фрукты и холодную воду, поил Эстефанию, гладил его по голове, а затем начинал снова, уже в других позах, с другими ласками. Он целовал его ступни, раздвигал ягодицы, вводил в него маленькие стеклянные шарики, заставляя сжиматься, а потом брал снова, уже с этим наполнением внутри. Эстефания плакал — от сладости, от боли, от того, что его тело отвечало на эти странные, извращённые игры, и он не мог этого контролировать.

К утру, когда первые лучи солнца проникали сквозь решётки окон, Хасан отпускал его. Он целовал его в лоб, как ребёнка, и говорил: «Иди, отдыхай. Сегодня ночью я пришлю за тобой снова». Эстефания, подхватив с пола шёлк, покидал покои, хромая, с мокрыми бёдрами, и возвращался в свою комнату, где падал на циновку и засыпал без снов.

И так повторялось каждую ночь. Недели, месяцы — он потерял счёт времени. Он привык к этому ритму: днём — танцы, уроки музыки, шитьё, разговоры с другими мальчиками гарема; ночью — покои Хасана, масла, стоны, проникновения, шёпот. Его тело научилось принимать, его рот научился говорить нужные слова, его душа примирилась с тем, что свобода — это не место, а состояние. Он был женщиной в этом заточении, и этого ему хватало, чтобы не сойти с ума.

Иногда, когда Хасан был особенно нежен, он говорил: «Ты могла бы быть моей женой, если бы не законы». И тогда Эстефания улыбался сквозь слёзы и думал: «Я и есть твоя жена, каждую ночь, в каждом движении, в каждой позе. Меня не нужно венчать — меня уже взяли».

Он перестал мечтать о побеге. Он перестал ждать Шарлотту или Марго. Он жил в этом вечном сейчас, где его тело служило капризам араба, а его душа, уставшая от борьбы, нашла странный покой в подчинении. И когда он смотрел на себя в зеркало, он видел прекрасную женщину, купленную за золото, но владеющую тайной, которую не могли отнять даже самые грубые руки: она существовала. И это было всё.

Эстефания ждала ночи, как молитвы. Когда солнечный диск исчезал за горизонтом и слуги зажигали масляные лампы, сердце Эстефании начинало биться быстрее, и внизу живота разливалось томление — уже знакомое, почти болезненное, но сладкое. Она уже не боролась с ним, не стыдилась. Каждый вечер она мылась, умащивала тело маслами, вплетала в волосы золотые нити и ждала зова. И когда слуга-евнух появлялся в дверях, она шла без страха — с предвкушением.

Хасан в этот вечер был особенно возбуждён. Он выглядел уставшим от торговых дел и жаждал разрядки. Эстефания, войдя в покои, опустилась на колени, сняла с себя прозрачный шёлк и подползла к нему на четвереньках, касаясь губами его ног, его бёдер. Араб смотрел на неё с ленивой улыбкой, гладил по голове, потом взял за волосы и мягко подтянул к себе.

— Ты сегодня пахнешь как райский сад, — шепнул он. — Иди ко мне, маленькая жемчужина.

Хасан усадил её на свои колени, но не торопился входить. Он любил долгие игры — гладил её грудь, целовал шею, покусывал плечи, прокладывая дорожку из поцелуев к животу. Его пальцы скользнули между ног, и он почувствовал, как член Эстефании пульсирует и напрягается от этих прикосновений. Но мужская плоть юноши его не интересовала — он брал то, что было глубже, то, что она сама считала своим женским началом.

— Ты уже готова, — прошептал он, раздвигая её ягодицы и нанося на них густое масло. — Твоя киска всегда так хорошо принимает меня.

Он говорил это нарочно — называл её зад «киской», женским лоном. И это слово ударяло прямо в сердце Эстефании, заставляя дрожать от счастья. Она сама верила, что внутри неё есть то самое место, где мужчина может любить её как женщину. И когда пальцы Хасана скользнули в неё, смазывая и растягивая, она закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом ощущении — наполненности, близости к тому, чтобы быть настоящей.

— Возьми меня, господин, — прошептала она, подаваясь бёдрами назад. — Я хочу чувствовать тебя внутри.

Хасан уложил её на ковёр, приподнял её бёдра и медленно вошёл. Она ощутила это как толчок, как взрыв — горячий, тугой, заполняющий её до краёв. Он двигался плавно, но глубоко, проникая в самое нутро, и каждое его движение отзывалось внутри неё электрическим разрядом. Это было не просто физическое ощущение — это было подтверждение. Её брали как женщину. Её принимали, наполняли, завоевывали.

— Да... да, господин... — выдыхала она, впиваясь пальцами в ковёр. — Входите глубже...

Хасан подчинялся. Он ускорялся, переходил на ритмичные, жёсткие толчки, и каждый раз, когда его член полностью погружался в неё, она чувствовала, как внутри разливается волна, поднимающаяся от низа живота к груди и выше, к горлу. Это было похоже на головокружение — мир сужался до точки их соединения, до влажного тепла, до властного биения чужой плоти внутри неё

А потом началось то, что она так боялась и так жаждала одновременно. Движения араба стали рваными, глубокими, почти зверскими. Он навалился на неё, вбиваясь с каждым разом всё сильнее, и она чувствовала, как внутри неё нарастает тугой комок, который вот-вот разорвётся на части. Её собственный член, прижатый к ковру, тёрся о ворс, и это трение добавляло остроты, смешивая анальное наслаждение с почти мужским возбуждением. Она потеряла контроль — её тело начало выгибаться, ноги дрожать, а в горле родился протяжный стон.

— Не останавливайтесь... пожалуйста... — простонала она, и в этот момент волна накрыла её с головой.

Оргазм пришёл как удар молнии — судорожный, долгий, пронзающий всё тело от макушки до пят. Она кончила, сжимаясь вокруг члена Хасана, и чувствовала, как её мышцы пульсируют, сжимают его, молят о продолжении. Из её собственного члена вырвалась тонкая струйка спермы, и она ощутила, как её внутренности содрогаются в ритме этого сладкого пароксизма. Она кричала в подушку, кусала шёлк, чтобы заглушить звук, и в этот миг она была не просто мальчиком в теле — она была женщиной, которую трахают так, как нужно, глубоко, грубо, и которая получает от этого такое наслаждение, что готова умереть здесь и сейчас.

Хасан не кончил — он хотел большего. Он вышел из неё, перевернул её на спину, сел сверху, сжимая её голову руками, и направил свой пульсирующий член к её губам. Эстефания не медлила — она взяла его в рот, чувствуя вкус смазки и собственной плоти. Но ей это не казалось унизительным. Наоборот — она чувствовала себя настоящей женщиной, которая ублажает мужчину ртом, как делают жёны в гаремах. Она облизывала его, вбирала глубоко, проводя языком по венам, заглатывая до горла, пока он не начал стонать.

— Глубже... ещё... — хрипел Хасан, надавливая на её затылок.

Эстефания делала это умело, но не механически. Она вкладывала в каждое движение всю свою страсть, всю свою благодарность, всю свою мечту быть желанной. Она смотрела на него снизу вверх, с влажными глазами, и шептала между глотками: «Ты — мой господин, я твоя... твоя женщина...» Это была мантра, которой она наполняла своё существование.

И когда он кончил ей в рот, густо и обильно, она не отшатнулась. Наоборот — она сглотнула, облизала его дочиста, как последнюю каплю нектара, и ощутила, как волна удовольствия снова проходит через её тело. Потому что вместе с его спермой она проглотила и подтверждение — её любили, ею обладали, её использовали как женщину. И даже когда он кончал, его толчки в её рот вызывали в ней новые спазмы, новые отголоски оргазма, которые бились в груди и внизу живота, разносясь по телу сладкой дрожью.

Она лежала на ковре, обессиленная, с текущей по подбородку слюной и спермой, и чувствовала, как её тело всё ещё пульсирует остаточными волнами кайфа. Хасан гладил её по голове, целовал в мокрые глаза и шептал: «Ты совершенство, моя маленькая жемчужина. Никто не делает это так сладко, как ты».

Эстефания закрыла глаза и улыбнулась. Это была та самая минута, за которую она прощала все свои унижения, всю свою боль, всю свою несвободу. Потому что в этом сладком, запретном, извращённом соитии она обретала себя. Оргазм — её, женский, глубокий, как колодец, — доказывал ей, что она существует. И она была счастлива.

Прошло три месяца с тех пор, как Шарлотта рассталась с Марго у таверны. Она и Антуан скакали на юг, петляя по лесным тропам, чтобы сбить погоню. Им удалось уйти — но ценой жизни Антуана. Он погиб от пули, прикрывая её отход, и Шарлотта, перевязав рану, поклялась его духу, что найдёт Марго и Эстефанию.

Она приплыла в Кадис неделю назад, переодетая в потрёпанное платье торговки, но с верной саблей под юбкой. Она расспрашивала в порту, искала следы, пока один старый матрос не проболтался, что рыжую девку продали в «Розу ветров», самый грязный публичный дом на набережной. Шарлотта сжала эфес сабли и направилась туда в тот же вечер.

Бордель встретил её запахом прогорклого масла, мужского пота и дешёвых духов. Хозяин, толстый испанец по имени Себастьян, сидел за столом в грязной рубахе и пересчитывал медь. Увидев Шарлотту (она всё ещё была в платье, но держалась по-мужски), он лениво оскалился:

— Тебе чего, красотка? Клиентов ищешь? У меня есть...

— Где рыжая девка, которую купили у пиратов три месяца назад? — перебила она, кладя на стол золотой — последний, что у неё был.

Глаза Себастьяна заблестели. Он взял монету, сжал в кулаке и ухмыльнулся:

— А, эта дикая кошка! Она в подвале, но уже никуда не годится — клиенты её избили до полусмерти, она почти не встаёт. Зачем тебе такой товар?

— Говори где, или я вырежу твой язык и скормлю его крысам, — тихо сказала Шарлотта, и в голосе её прозвучала сталь. Она приподняла юбку, обнажив рукоять сабли.

Себастьян побледнел и махнул рукой на дверь в подсобку:

— Вниз, вторая дверь. Но она всё равно не жилец

Шарлотта спустилась по скрипучим ступеням в сырой подвал, где пахло плесенью и отчаянием. За второй дверью, на куче соломы, лежала Марго — худая, бледная, в грязной рубахе, с синяками на руках и лице. Её рыжие волосы были коротко острижены, на запястьях виднелись следы верёвок. Она не двигалась и не открывала глаз.

Шарлотта опустилась на колени и коснулась её щеки.

— Марго, — прошептала она. — Это я. Я пришла.

Ресницы дрогнули. Марго с трудом открыла глаза — мутные, заплывшие, но в них мелькнула искра узнавания. Она попыталась улыбнуться, но из горла вырвался только хрип.

— Шарлотта... ты... жива...

— Тихо, — ответила та, срезая верёвки с её запястий. — Я вытащу тебя отсюда. Держись.

Она подняла Марго на руки — та весила не больше мешка с перьями — и понесла к лестнице. Наверху Себастьян попытался было загородить проход, но Шарлотта, не опуская ноши, выхватила саблю и одним ударом рассекла ему плечо — не смертельно, но достаточно, чтобы он взвыл и отскочил.

— Если ты последуешь за нами, я вернусь, — сказала она, глядя в его испуганные глаза. — И тогда я тебя убью. Понял?

Она вышла на ночную улицу, вдоль набережной, и быстро зашагала в сторону старого квартала, где у неё было укрытие — заброшенный склад, который она снимала у одного контрабандиста. Там она уложила Марго на соломенный тюфяк, развела огонь, согрела воды и начала промывать её раны. Марго молчала, только иногда постанывала, когда вата касалась открытых ссадин.

— Они использовали меня, — наконец прошептала она. — Каждую ночь. Каждую позу. Я думала, что умру. Но я держалась. Знала, что ты придёшь.

Шарлотта сжала её руку.

— Теперь я здесь. Ты в безопасности. Никто тебя больше не тронет.

Марго посмотрела на неё заплаканными глазами и вдруг рассмеялась — горько, надрывно.

— Я хочу убить их. Каждого. Боунса, Тобиаса, Крюка, этого толстого ублюдка, что держал меня в доме. Научи меня, Шарлотта. Научи меня владеть оружием.

— Научу, — ответила та, прижимая её к себе. — Но сначала ты должна поправиться. Есть, пить, набраться сил. А потом — мы начнём охоту.

Они сидели у огня, две женщины, сломленные, но не побеждённые. Марго пила горячий бульон маленькими глотками, и с каждым глотком к ней возвращалась жизнь. Шарлотта гладила её короткие волосы и обещала, что больше они никогда не расстанутся.

— Мы найдём Эстефанию, — сказала она. — Я слышала, его продали какому-то марокканскому купцу. Он жив. Мы освободим его, и вместе мы отомстим «Морскому дьяволу». Всех их мы перережем как свиней.

Марго кивнула, и в её глазах зажглась та самая сталь, которую Шарлотта когда-то видела в своём собственном отражении. Она знала, что Марго станет бойцом — уже скоро. А пока они будут зализывать раны и готовиться к мести, которая будет сладкой, как сама жизнь.