Квартира Жанет пахла ванилью и дорогим воском — она зажгла свечи за час до прихода гостей, потому что знала: ритуал важен. Катрин сидела на краю огромной кровати, нервно теребя кружево своей комбинации, и смотрела на подругу с той смесью восхищения и зависимости, которая связывала их ещё со школы.

— Ты уверена, что он придет? — спросила Катрин, поправляя выбившуюся прядь каштановых волос. Она не боялась, что Франсуа не явится — она боялась, что он явится и всё испортит своей наивной преданностью.

Жанет, высокая брюнетка с хищным блеском в глазах, лениво потягивала мартини и поглядывала на часы. Ей нравилось быть режиссёром чужих жизней — особенно жизни Катрин, которую она считала своей младшей, менее умной, но бесконечно талантливой в удовольствиях версией себя.

— Дорогая, я сказала ему, что ты хочешь сделать ему сюрприз и ждёшь его у меня, потому что у тебя сломался ноутбук. Он прибежит быстрее, чем я успею докурить эту сигарету. Франсуа в последнее время невнимательный к тебе, но он все ещё твой ручной пёс. Он приползёт на задних лапках.

Жанет знала, что говорит. Она видела таких мужчин — с детства, когда её собственная мать меняла любовников как перчатки, а отец плакал в гостиной. Жанет выбрала другую роль: она стала той, кто управляет болью, а не той, кто её терпит.

Катрин вздохнула, и в этом вздохе смешались обида и предвкушение. Она действительно любила Франсуа — настолько, насколько вообще была способна любить кого-то, кроме себя. Но любовь для неё была синонимом обладания. А обладание требовало подтверждений — подарков, внимания, жертв.

— Он стал забывать про мои дни рождения. Он принес мне букет в прошлый раз, а не серьги с рубинами, которые я просила. И деньги... он опять сказал, что у него кризис. — Её голос дрогнул, но не от жалости — от разочарования. — Но унижать его... это правильно?

Жанет подошла к подруге и провела ладонью по её плечу, чувствуя, как Катрин мелко дрожит от возбуждения. Она знала эту дрожь — Катрин всегда так трясло перед спектаклем. А это и был спектакль.

— Это не унижение, Катрин. Это перезагрузка. Он забыл, кто в доме хозяйка. Мы ему напомним.

Раздался звонок в дверь. Катрин замерла, а Жанет улыбнулась и подмигнула.

— Ложись с Люкой, как мы и договаривались. А я пойду открою твоему парню.

Люка уже ждал в спальне — здоровенный, с квадратной челюстью и вечно сонными глазами, которые оживали только при виде обнажённого женского тела. Он был старым знакомым девушек, этаким сексуальным тараном, который они использовали, когда хотели острых ощущений. Ему было абсолютно всё равно, кого трахать — Жанет, Катрин или обеих сразу. Женщины для него были просто тёплыми отверстиями с разной степенью влажности. Франсуа он никогда не воспринимал всерьёз: этот тщедушный блондин с вечно мокрыми глазами казался ему кем-то вроде болонки, которую можно пнуть ногой, и она ещё лизнёт сапог.

Когда Жанет вышла в коридор, Люка уже лежал на кровати, поигрывая своим внушительным членом, и лениво наблюдал, как Катрин принимает позу. Она сделала это с театральной грацией — будто не для него, а для будущего зрителя. Люка хмыкнул. Он знал, для кого этот спектакль, и ему было плевать. Его дело — войти и кончить.

Жанет открыла дверь. На пороге стоял Франсуа — худощавый блондин с тонкими чертами лица, облаченный в дорогой костюм, но смотрелся он как напуганный мальчик. Он нервно оглядывался, теребя ключи от машины, и в его глазах была та самая тревожная преданность, которая делала его идеальной жертвой.

— Жанет, привет. А где Катрин? Она не отвечает на сообщения, и я волнуюсь. — Его голос дрожал. Он всегда волновался, когда Катрин замолкала. В этой тишине ему чудилось предательство — и он одновременно боялся его и жаждал.

— Она здесь, милый. Проходи. Она немного занята.

Жанет провела его вглубь квартиры, к двери спальни. Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и бесшумно толкнула дверь. Ей нравилось это мгновение — когда реальность рушится в глазах жертвы. Она чувствовала себя скульптором, высекающим из человеческой боли искусство.

То, что предстало перед глазами Франсуа, обрушилось на него как удар бейсбольной биты. В полумраке комнаты, освещенной лишь торшером, на кровати извивалась Катрин. Её комбинация была задрана до талии, а между её разведённых бедер, ритмично двигаясь, возвышалась широкая спина Люка. Люка тяжело дышал, его лоснящиеся лопатки блестели от пота, а Катрин стонала — низко, протяжно, с явным наслаждением. Её волосы разметались по подушке, а пальцы судорожно сжимали простыню.

— О да... Люка... глубже... — простонала она, даже не глядя на вошедших.

Франсуа издал звук, похожий на всхлип раненого животного. Его лицо побледнело, челюсть отвисла. Он сделал шаг вперёд, но Жанет, с силой стиснув его плечо, остановила его.

— Не двигайся, — прошептала она ему на ухо, но в этом шепоте была сталь.

Она знала, что сейчас творится у него в голове. И она не ошиблась.

Франсуа смотрел и не мог отвести взгляд. Внутри него всё кричало — ревность, боль, ярость. Но где-то глубже, в том тёмном колодце, который он прятал ото всех с самого детства, просыпалось другое чувство. Сладостное, жгучее, постыдное.

Он вспомнил, как впервые это ощутил. Ему было восемь, он стоял в коридоре и смотрел в щёлочку гостиной. Мать — высокая, пахнущая духами и чужим мужским потом — сидела на коленях у дяди Сержа, соседа. Его отец тогда был в командировке. Мать смеялась, запрокинув голову, и её туфли — чёрные лодочки на шпильке, которые Франсуа боготворил, — болтались в воздухе. Потом она ушла с дядей Сержем в спальню, а Франсуа остался в коридоре. Он подошёл к её туфлям, оставленным у двери, и поцеловал их. Кожу, ещё тёплую от её ног, подошву, пахнущую пылью и её потом. Он не понимал, почему делает это. Он просто чувствовал, что целовать её туфли — значит быть к ней ближе, чем отец, который ничего не замечал. Позже, в подростковом возрасте, он понял: его возбуждает не сам факт измены, а собственная беспомощность перед ней. Его место — у ног той, кто сильнее. Той, кто имеет право брать всё, что хочет.

И когда он встретил Катрин в баре — она тогда кричала на своего бывшего, швырнула в него бокал и ушла, сверкая глазами, — Франсуа понял: его час настал. Он подошёл к ней, дрожа, и предложил не любовь — он предложил себя. «Я могу быть вашим кошельком», — сказал он, и это было самым честным, что он говорил в жизни. Катрин удивлённо посмотрела на него, потом рассмеялась — но не зло, а заинтересованно. Она стала брать от него деньги, подарки, внимание. Иногда — очень редко — она позволяла ему делать ей куннилингус или заниматься с ней сексом, когда между партнёрами была пауза. Но даже тогда он чувствовал, что она снисходит до него, что это — милостыня. А потом она сама предложила закрыть его член в пояс верности. «Чтобы ты не думал о других», — сказала она, но они оба знали правду: чтобы он не думал о себе. Чтобы он помнил, кому принадлежит.

И вот сейчас, глядя на то, как Люка входит в неё, Франсуа чувствовал то же, что в детстве у дверей гостиной. Боль пронзала его насквозь — но за ней, как наркотик, приходило облегчение. Вот оно. Это случилось. Я увидел. Теперь я точно знаю, что она — такая же, как мама. И я — такой же, как был.

— Катрин... что... — выдохнул он, но голос его сорвался. Он чувствовал, как клетка на члене становится тесной — член набухал от унизительного, дикого возбуждения. Он ненавидел себя за это. И обожал.

Катрин, наконец, повернула голову и посмотрела на него. Её глаза блестели. Она улыбнулась, продолжая принимать удары Люка.

— А, это ты, — сказала она ровным голосом. — Пришёл? Ну и стой, смотри. Видишь, как умеют делать мужчины? А ты... ты у меня только просишь прощения, когда я требую подарки.

Она хотела, чтобы он страдал. Но она также хотела, чтобы он остался. Потому что без его страдания её удовольствие было неполным. Ей нужен был зритель. Ей нужен был тот, кто оценит её власть.

Люка хмыкнул, не сбавляя темпа. Он даже не взглянул на Франсуа. Для него парень был пустым местом — мебелью, которая умеет плакать.

Франсуа почувствовал, как в груди разливается горькая, обжигающая ревность. Он готов был заплакать. К горлу подступил ком. Но вместе с этим — странное, почти эйфорическое спокойствие. Он наконец-то был там, где должен быть. На коленях.

Тут Жанет бесцеремонно толкнула его в спину, так что он упал на колени прямо у изножья кровати.

— На колени, — приказала Жанет. — И попроси у своей госпожи прощения. За то, что был недостаточно внимателен. За то, что мало дарил подарков. Говори!

Ей нравилось это — не сам секс, а контроль. Жанет не получала удовольствия от мужских тел, она получала его от мужских слёз. Франсуа был для неё идеальным инструментом: он плакал красиво, искренне, с полной самоотдачей.

Франсуа, дрожа, уставился в лицо Катрин, которая теперь, опершись на локти, смотрела на него сверху вниз. Люка медленно двигался в ней, и каждое его движение отдавалось в голове Франсуа как пощёчина.

— Катрин... прости меня... — прошептал он, его голос сорвался. — Прошу тебя, умоляю... прекрати это... я буду стараться... я принесу тебе всё, что захочешь...

Он врал только в одном: он не хотел, чтобы она прекращала. Он хотел, чтобы она продолжила. Чтобы наказание стало ещё жестче.

Катрин засмеялась. Смех был искренним и жестоким.

— Прекратить? Ты с ума сошёл? — Она обхватила ногами Люка и притянула его ещё ближе. — Я только начала получать удовольствие. А ты — терпи. Это твоё наказание. Жанет, я хочу, чтобы ты выпорола его. Здесь. У меня на глазах. Прямо сейчас.

Жанет, которая уже стояла с тонкой кожаной плеткой в руке — она была спрятана за портьерой, — довольно улыбнулась.

— Слушаюсь, моя госпожа.

Франсуа дернулся, но Жанет уже подхватила его под мышки и поставила на ноги. Она расстегнула молнию и резко дернула вниз его дорогие брюки, а затем стащила и трусы. Он остался стоять перед кроватью в рубашке, его белые ягодицы нервно подрагивали. Клетка пояса верности тускло блеснула между его ног.

— Согнись! — рявкнула Жанет, толкая его вниз.

Франсуа оперся руками о спинку кровати, прямо рядом с ногой Катрин. Он видел, как член Люка исчезает в теле его девушки. И в этот момент первый удар плетки обрушился на его задницу.

Он взвизгнул. Боль была острой, как электрический разряд. Кожа мгновенно покраснела. Но внутри, глубоко внутри, что-то пело. Да. Вот так. Я заслужил.

— Тише, — пропела Катрин, глядя на него с любопытством. — Ты ещё даже не начал плакать, а я хочу увидеть слезы.

Она смотрела на него и видела не Франсуа — она видела своё отражение в его глазах. Властное, прекрасное, недосягаемое. Она чувствовала себя богиней. И это было лучшим наркотиком из всех, что она пробовала.

Второй удар. Третий. Жанет хлестала ритмично, не жалея сил. Комната наполнилась свистом плетки и всхлипами Франсуа. Его бедра дергались, он скулил от боли и унижения, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Но член в клетке пульсировал, упираясь в сталь, и это сводило его с ума. Он был рабом — и это было единственное состояние, в котором он чувствовал себя живым.

— Ты будешь послушным? — спросила Катрин, в то время как Люка начал ускоряться.

— Да! Да! — закричал Франсуа, по щекам текли слезы. — Я всё сделаю!

Катрин удовлетворенно кивнула и внезапно оттолкнула Люка от себя. Член мужчины выскользнул из неё, влажный и твёрдый. Катрин села на кровати и взяла его в рот, насаживаясь на влажную головку с опытной сноровкой. Она любила это — чувствовать, как член наполняет её рот, пока её пёс страдает в метре от неё. Это было идеальное равновесие.

— Целуй мои ноги, — приказала она Франсуа сквозь влажные звуки, снова принимая член в свой рот.

Франсуа, избитый, униженный, опустился ниже и припал губами к её босой ступне. Пахло кремом и потом — тем самым запахом власти, который он обожал с детства. Он целовал с благоговением, покрывая поцелуями каждый пальчик, изгиб подошвы, шепча:

— Прости... прости меня, госпожа...

Его губы касались её кожи, и он вспоминал мать. Те самые туфли. Те самые поцелуи в коридоре. Он понял тогда, что хочет не быть тем, кто изменяет, — он хочет быть тем, кому изменяют. Тем, кто целует ноги после. Потому что только так можно по-настоящему любить — снизу вверх, без надежды на равенство.

Катрин застонала, насаживаясь ртом на член Люки, а потом снова откинулась на подушки. Люка кончил ей в рот, она проглотила, не поморщившись, и улыбнулась.

— Жанет, теперь твоя очередь, — бросила она, раздвигая ноги вновь, принимая Люка обратно в себя. — Трахни его. Пристегни страпон. Пусть почувствует себя шлюхой по-настоящему.

Жанет не заставила себя ждать. Она ловко пристегнула к своему бедру силиконовый фаллос, смазала его и, грубо толкнув Франсуа, велела встать на четвереньки. Ей нравилось это — не физическое ощущение, а момент, когда мужчина перестаёт быть мужчиной. Когда он становится просто телом, которое можно использовать.

Франсуа дрожал, но не смел ослушаться. Когда Жанет вошла в него, он вскрикнул от боли и странного, мучительного возбуждения. Его член, запертый в металлическую клетку, начал пульсировать. Он набухал, упираясь в стальные прутья, но не мог освободиться, и это ощущение беспомощности свело его с ума. Он хотел кончить, но не мог. Он хотел освободиться, но не смел. Это была идеальная пытка — та, которую он выбрал сам.

Катрин снова смеялась, глядя, как подруга ритмично трахает её парня в зад, а Люка в это время забивал её саму. Франсуа чувствовал, как в нём перемешиваются боль, стыд и необъяснимое, пьянящее смирение.

— Да... так... — шептала Катрин, глядя в глаза Франсуа. — Теперь ты понял своё место?

— Да... да... — выдохнул он, и из его глаз текли слезы унижения.

Но в этих слезах было не только страдание. Была благодарность. Было освобождение. Он наконец-то перестал притворяться. Перестал быть «нормальным» парнем, который ревнует и требует верности. Он стал тем, кем был всегда — верным псом у ног сильной женщины.

Люка задвигался отрывисто, и с глухим рыком кончил второй раз, заливая горячей спермой влагалище Катрин. Он ещё несколько раз толкнулся, а затем, обессиленный, откатился в сторону. Он даже не взглянул на Франсуа — тот для него был такой же частью интерьера, как торшер.

Катрин, блаженно улыбаясь, развела ноги ещё шире, демонстрируя Франсуа то, как из её растраханной плоти сочится чужое семя.

— А теперь, мой маленький куколд, — приказала она. — Языком. Вылижи меня дочиста. И благодари меня за честь.

Франсуа, дрожащий и возбуждённый, опустился между её бедер и начал покорно вылизывать её влагалище, чувствуя на языке терпкий вкус Люка и сладость самой Катрин. Он делал это с таким усердием, будто пытался вымолить прощение — но на самом деле он вымаливал продолжение. Он хотел, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы она всегда была такой — жестокой, прекрасной, недосягаемой.

Жанет, отстегнув страпон, гладила его по мокрым от слез щекам. Она смотрела на Катрин и чувствовала гордость. Я сделала из неё королеву, — думала она. — Я научила её пользоваться своей властью.

Когда Люка, насвистывая, покинул квартиру — даже не попрощавшись, потому что ему было плевать, — в комнате повисла тишина. Франсуа стоял на коленях, целуя по очереди ноги Катрин и Жанет. Он целовал их ступни, лодыжки, прижимался щекой к тёплой коже и бормотал:

— Спасибо... спасибо вам... мне так нравится... Мне так хорошо, когда я чувствую себя таким ничтожеством. Катрин, ты самая лучшая. Ты имеешь право на всё. Просто наказывай меня чаще. Я люблю быть твоим куколдом...

Катрин сидела на кровати, иногда поглаживая его по голове ногой, как собаку, и переглянулась с Жанет. В её глазах было торжество, но где-то на дне — лёгкая грусть. Она знала, что Франсуа любит её по-настоящему. И она знала, что никогда не ответит ему тем же. Но, возможно, именно поэтому он и был ей так нужен. Ей не нужна была равная любовь. Ей нужна была любовь-поклонение, любовь-жертва.

— Видишь, — шепнула Жанет. — Я же говорила. Лучшая подруга всегда знает, что нужно твоему мужчине.

Катрин улыбнулась, запрокинув голову. Она чувствовала себя абсолютной властительницей мира, а её верный пёс Франсуа всё ещё лизал ей пятки, бормоча слова любви и благодарности.

— Хороший мальчик, — сказала она наконец. — А теперь принеси мне шампанское. И на коленях, ползи. Не смей вставать.

Франсуа послушно пополз к выходу из спальни, чувствуя, как его избитая задница горит огнём, а член пульсирует в клетке. Он был счастлив, по-настоящему, без остатка. Потому что он нашёл ту, ради которой можно страдать. И ту, которая не пожалеет ему страданий.

А Катрин, глядя ему вслед, думала о том, что завтра надо будет заказать новые серьги. И, может быть, она позволит Франсуа их оплатить. Если он будет хорошо себя вести.