Дождь шёл уже третьи сутки. Не шумный ливень, способный смыть всё лишнее, а упрямая, вязкая, почти живая морось. Она оседала на окнах серой плёнкой, стекала тяжёлыми серебристыми дорожками по стеклу и превращала весь город в тусклое, размытое зеркало. Воздух был сырым, тяжёлым, пах сырой землёй, мокрым бетоном и чем-то металлическим. Под окнами шумели редкие машины, их шины шлёпали по лужам с глухим, сочным звуком. В подъездах пахло сыростью и старой краской. Воскресенье утопало в этой серой, липкой тишине.

На третьем этаже старого панельного дома, в комнате с выцветшими обоями и узким подоконником, сидела Настя. Ей было двадцать два. Тёмно-русые волосы, чуть ниже лопаток, были собраны в небрежный высокий хвост, из которого уже выбились несколько влажных от духоты прядей. Тонкая светло-серая домашняя футболка без рукавов обтягивала высокую, гибкую фигуру. Под тонкой тканью явно проступали очертания небольших, но упругих грудей с тёмными, уже слегка набухшими сосками. Узкая талия резко переходила в округлые, тяжёлые бёдра, обтянутые короткими чёрными шортами. Длинные ноги, гладкие, с лёгким золотистым загаром, были поджаты под себя на широком кресле. Ступни босые, пальцы слегка поджаты. На шее тонкая серебряная цепочка. Губы полные, чуть приоткрытые. Глаза — большие, серо-зелёные, сейчас полуприкрытые от музыки и книги.

Она любила такие дни. Полностью исчезать. Наушники на максимальной громкости, чужие слова, чужие миры, и никаких людей. Книга лежала на коленях, но взгляд уже давно не цеплялся за строки. Она просто смотрела, как тяжёлые капли ползут по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки.

Именно в этот момент дверь комнаты тихо открылась.

Она даже не услышала, как открылась входная. Не услышала голосов в прихожей. Только когда подняла глаза, чтобы в очередной раз посмотреть на дождь, увидела его.

Он стоял в дверном проёме. Высокий — под метр девяносто, широкоплечий, с тяжёлой, собранной фигурой человека, который много лет занимается чем-то физическим. Мокрые тёмные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей липли к вискам и шее. В левом ухе блестела простая серебряная серьга. На обоих запястьях — тяжёлые металлические браслеты с короткими шипами. Лицо резкое, скуластое, с лёгкой двухдневной щетиной. Глаза цвета мокрого асфальта — тёмно-серые, глубокие, сейчас чуть прищуренные. Чёрная футболка обтягивала широкую грудь и мощные плечи, намокшая на плечах от дождя. Джинсы сидели низко на бёдрах.

Он смотрел на неё так, будто уже давно знал, что она здесь, и просто ждал, когда она его заметит. Взгляд скользнул по её шее, по груди, где ткань футболки предательски обрисовывала соски, по животу, по бёдрам — и вернулся к глазам. Медленно. Без улыбки.

Настя резко выдернула наушники. Кровь ударила в щёки.

— Чёрт... — выдохнула она хрипло.

Из-за его широкого плеча тут же вынырнула мама. Короткая стрижка, усталое лицо, влажный плащ.

— Настя! Ты что, совсем оглохла?! Я тебя уже десять минут зову! Можно хоть раз не сидеть в наушниках, как в бункере?

За спиной мамы в прихожей слышались чужие голоса — женские, громкие, чуть провинциальные. Дальние родственники. Тётки, которых Настя в глаза не видела лет десять. Одна из них — родная сестра мамы, Ирина. А он — Данил. Сын Ирины. Мамин племянник. Её двоюродный брат.

Они виделись последний раз, когда ей было двенадцать, а ему — пятнадцать. Тогда он был худым, неловким подростком с длинными руками и вечным наушником в одном ухе. С тех пор прошло десять лет. Он успел отслужить, переехать в другой город, работать на стройке, потом на складе, потом снова куда-то. А она выросла. Вымахала. Стала вот этой — с тяжёлыми бёдрами, с гладкой кожей, с телом, которое сейчас, под его взглядом, будто само начинало гореть изнутри.

За столом тётки щипали её за щёки, крутили в разные стороны, хвалили:

— Ну и вымахала! Красавица, честное слово. Глаза-то какие... И фигура, господи. Ирина, смотри, какая племянница у тебя выросла!

Данил почти не смотрел на неё. Сидел напротив, молча ел, изредка отвечал на вопросы матери коротко, низким, чуть хрипловатым голосом. Но Настя чувствовала. Каждый раз, когда она наклонялась за хлебом или тянулась за чаем, его взгляд на долю секунды касался выреза её футболки, линии ключиц, того, как ткань натягивается на груди. И тут же отводился. Щёки у неё горели. Под тонкой тканью соски сами затвердели, стали чувствительными, почти болезненными. Она ненавидела себя за это. Ненавидела, что тело реагирует быстрее, чем мозг успевает сказать «нельзя».

После обеда взрослые перешли к «серьёзным разговорам» — коньяк, воспоминания, жалобы на здоровье. Мама махнула рукой:

— Идите уже, дети. Развлекайтесь. Нам тут без вас спокойнее будет.

Они оказались в её комнате. Дверь прикрыли. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу уже громче. Настя включила компьютер, достала с полки стопку старых дисков в потёртых коробках. Данил сел на край кровати, положив гитару в чехле рядом. Молчал. Смотрел, как она двигается.

Она чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах, обтянутых короткими шортами, на длинных ногах. Сердце колотилось где-то в горле. Между ног уже было влажно — предательски, густо. Она ненавидела это ощущение и одновременно не могла от него избавиться.

— Слушаешь тяжёлый? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. Вышло чуть хрипло.

Данил поднял глаза. Тёмные, тяжёлые.

— Слушаю. Раньше больше. Сейчас... когда настроение. А ты?

— Иногда. Когда хочется, чтобы в голове было громко. Садись ближе. Покажу, что у меня осталось из старого.

Дождь не прекращался и на следующий день. Серое небо висело низко, морось стала мельче, но настойчивее, будто специально не давала городу просохнуть. В квартире пахло вчерашним ужином, сыростью с улицы и лёгким алкоголем.

Родственники задержались допоздна. Тётки — Ирина и её сестра по матери, Валентина — сидели на кухне с матерью Насти, пили коньяк из маленьких рюмок, говорили громко, перебивая друг друга. Вспоминали детство в одном дворе, как Ирина когда-то уехала за мужем в другой город, как Данил рос почти без отца. Валентина жаловалась на давление, Ирина — на работу мужа вахтовым методом. Мать Насти слушала, кивала, иногда вставала налить ещё. Данил почти не участвовал в разговоре. Сидел чуть в стороне, крутил в пальцах пустую кружку, изредка отвечал коротко, когда его спрашивали. Иногда его взгляд на секунду цеплялся за дверной проём, за коридор, ведущий к комнате Насти, и сразу возвращался к столу.

Настя всё это время была у себя. Дверь приоткрыта. Она слышала обрывки фраз, смех, звон посуды. Лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась не думать о том, как его бедро касалось её бедра вчера. Как пахло от него — мокрый хлопок, табак, что-то горьковатое и тёплое. Как под этой тонкой футболкой её тело само предавало её.

Поздним вечером родственники начали собираться. Ирина обняла сестру на прощание, Валентина ещё раз поцеловала Настю в обе щеки и сказала:

— Ты совсем взрослая стала. Красивая. Смотри, не теряйся.

Данил стоял у двери, уже в куртке. Настя вышла проводить. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Он чуть наклонил голову.

— Ещё увидимся, — сказал тихо.

Она кивнула. Горло перехватило.

Утром родители собирались быстро. Дед в области совсем плох — звонили ночью, просили приехать. Мать нервничала, отец молча складывал сумки. Настя стояла в коридоре в той же серой футболке и коротких шортах, босиком. Мать обняла её, поцеловала в висок.

— Мы постараемся вернуться к вечеру, но может задержаться. Ключи на тумбочке. Еды полно. Не скучай, хорошо? И не открывай никому.

Отец коротко кивнул, потрепал дочь по плечу. Дверь захлопнулась. Лифт загудел. Квартира внезапно стала огромной и очень тихой. Только дождь продолжал шуршать по стеклу.

Данил пришёл в половине двенадцатого. Не позвонил заранее. Просто нажал звонок. Настя открыла, уже зная, кто это. Он стоял на лестничной клетке, мокрый от мороси, с гитарой в чехле за плечом, с пакетом в одной руке и бутылкой сухого красного в другой. Вошёл спокойно, как будто имел на это полное право. Скинул тяжёлые ботинки, повесил куртку. Пройдя на кухню, достал из шкафчика две обычные кружки — те самые, из которых вчера пили чай.

— Раз их нет... можно? — спросил, чуть приподняв бутылку. Голос был низкий, чуть сиплый от сырости.

Настя кивнула. Смотрела, как он открывает вино, как наливает. Руки у него были крупные, с отчётливыми венами, ногти коротко обрезаны. На правом запястье тот же браслет с шипами.

Они сели на пол в гостиной, спиной к дивану. Ковёр был мягкий, старый. Данил поставил кружки между ними, достал гитару. Настя сидела рядом, поджав ноги. Футболка слегка приподнялась, открывая полоску живота. Он заметил. Не отвёл взгляд сразу.

Пока пили, он рассказывал немного о себе. Не жалобно, просто фактами. Как после армии остался в городе, где служил. Работал грузчиком, потом на складе металла, потом снова грузчиком. Жильё снимал с двумя такими же. Гитара была единственным, что осталось от прежних лет. Иногда играл во дворе, иногда просто для себя. Про Настю почти не спрашивал. Но слушал, когда она говорила. Смотрел на губы.

Вино ударило быстро. Голова стала лёгкой, тело — тёплым. Данил перебирал струны тихо, почти беззвучно. Настя постепенно сползла ниже, положила голову ему на бедро. Он не отодвинулся. Пальцы, которые только что касались струн, на секунду замерли в воздухе, потом продолжили. Она чувствовала через джинсы тепло его ноги, напряжение мышц. Иногда, когда он брал более сложный аккорд, пальцы чуть дрожали. Она это чувствовала кожей.

Конфеты, которые он принёс, закончились быстро. В пакете остался один леденец — жёлтый, кислый, лимонный. Настя села, потянулась к его переднему карману джинсов. Не спросила разрешения. Просто залезла. Глубоко. Пальцы скользнули по тёплой плотной ткани, нащупали сначала шов, потом — уже твёрдый, заметно увеличившийся контур. Она задержала руку на долю секунды дольше, чем нужно. Данил резко выдохнул через нос. Живот под футболкой напрягся.

— Настя... — голос стал ниже, почти хриплым.

Она медленно вытащила леденец из кармана. Пальцы ещё помнили, как под плотной тканью джинсов уже было твёрдо и горячо. Сняла тонкую обёртку, не отводя глаз. Потом положила жёлтый кругляш себе в рот. Кислый вкус ударил резко, почти больно по языку и нёбу. Настя чуть прикусила леденец, потом медленно провела им по нижней губе, оставляя влажный, блестящий след. Смотрела прямо на него.

— Хочешь? — спросила тихо, чуть хрипло.

Данил отложил гитару в сторону осторожно, будто она могла помешать. Глаза потемнели, зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Он смотрел на её рот, на то, как блестит губа.

— Хочу, — ответил низко. — Но не конфету.

Она нервно усмехнулась. Внутри всё сжалось — от страха, от желания, от острого понимания, кто он ей.

— Тогда... выплюнуть тебе?

— Не надо.

Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться. Губы сначала коснулись только уголка её рта. Язык едва заметно лизнул кислый след с нижней губы — горячий, влажный. Потом глубже. Настя открыла рот сама, почти жадно. Его язык вошёл уверенно, исследуя, толкаясь, забирая вкус лимона и её самой. Большие горячие ладони легли на талию, пальцы чуть впились в кожу, и притянули ближе. Она выдохнула ему прямо в рот — тихо, протяжно, с дрожью на конце. Звук вышел низкий, почти стон, и от этого ей самой стало ещё жарче.

Они сползли с края дивана на ковёр. Данил стянул с неё тонкую серую футболку одним движением вверх. Грудь поднялась и опустилась часто. Соски уже были твёрдыми, тёмными, стянутыми. Он посмотрел на них долго, тяжело дыша, потом расстегнул свой ремень. Пряжка щёлкнула. Настя лежала под ним в одних тонких светлых трусиках — простых, почти детских по крою, но уже заметно влажных спереди. Он остался голым по пояс. Член, полностью твёрдый, упирался ей в бедро — тяжёлый, горячий, с блестящей от прозрачной влаги головкой. Вены на стволе проступали отчётливо.

Он остановился. Смотрел ей прямо в глаза. Голос стал совсем тихим, чуть сорванным:

— Можно?

В голове у Насти в этот момент крутилось слишком много всего сразу. Жар, который поднимался от низа живота и разливался по всей коже. Острое, почти болезненное желание, чтобы эти руки наконец оказались везде. Страх, что если сейчас сказать «нет», то он встанет, застегнёт ремень, уйдёт, и останется только пустая квартира, дождь за окном и собственное тело, которое будет ныть ещё долго. И ещё — липкое, горячее осознание, что он её двоюродный брат. Что кровь одна. Что именно поэтому всё внутри сжимается сильнее, чем с любым другим. Она давно знала, что скучает по чужому телу. Знала, что в одиночестве часто думает о жёстких руках и низком голосе. А вчера, когда он просто сидел рядом, это желание стало конкретным. Сейчас оно было уже нестерпимым.

Она кивнула. Не смогла выдавить ни слова. Только кивнула и чуть развела колени.

Данил спустился ниже. Не рванул. Медленно зацепил пальцами край трусиков по бокам. Ткань была уже тёплой, слегка влажной. Он потянул вниз медленно, сантиметр за сантиметром, глядя, как открывается гладкая кожа низа живота, потом тёмные волоски, потом уже блестящая от возбуждения щель. Когда трусики соскользнули с бёдер, он не сразу отбросил их. Поднёс ближе к лицу, на долю секунды, и вдохнул — глубоко, почти жадно. Запах был густой, сладковато-солёный, чисто женский, возбуждённый. Он закрыл глаза на мгновение, потом всё-таки отложил ткань в сторону.

Раздвинул её ноги шире. Просто смотрел. Долго. Потом наклонился и провёл языком по всей длине — медленно, снизу вверх, собирая влагу. Настя дёрнулась всем телом, тихий всхлип вырвался из горла. Он прижал её бёдра к полу сильными руками и начал вылизывать по-настоящему. Язык был широким, горячим, то плоским проходил по всей щели, то остро кружил вокруг набухшего клитора, то втягивал его губами и слегка посасывал. Иногда проникал глубже, толкаясь внутрь. Настя уже не сдерживалась. Стоны выходили низкие, протяжные, срывались на дрожащие выдохи. Пальцы вцепились ему в тёмные волосы, толкалась навстречу языку, бёдра дрожали. Оргазм накрыл резко, волной. Она выгнулась дугой, зажала его голову бёдрами и тихо, почти жалобно протянула его имя — «Данил...» — пока тело ещё содрогалось мелкой дрожью.

Пока она ещё тяжело дышала, он поднялся выше и сел на пятки. Член стоял так высоко, что головка почти касалась его собственного живота — тугой, влажный, с отчётливо проступающими венами. Настя села, мышцы всё ещё мелко дрожали после оргазма. Она взяла его в руку. Кожа была бархатная, горячая, натянутая до предела. Головка блестела от прозрачной влаги. Она наклонилась и медленно провела языком по уздечке, пробуя вкус — солоноватый, чуть горьковатый, чистый и очень мужской. Потом обхватила губами и начала опускаться ниже, чувствуя, как плотная головка скользит по нёбу и растягивает уголки рта.

Данил простонал сквозь стиснутые зубы — низко, глухо, с явным усилием сдержать себя. Пальцы в её волосах слегка дрожали. Настя двигала головой размеренно, помогая себе рукой у самого основания. Иногда полностью выпускала его изо рта, проводила языком по всей длине снизу вверх, собирая влагу, и снова брала глубже. Слюна стекала по подбородку тонкой нитью и капала ему на бёдра. Она чувствовала, как он становится ещё твёрже во рту, как дыхание срывается.

— Настя... — голос совсем сел. — Я сейчас... сейчас не смогу...

Она сжала губы сильнее и стала двигаться жаднее, быстрее, глядя на него снизу вверх. Ей хотелось почувствовать это до конца. Хотелa знать, какой он на вкус, когда теряет контроль. Данил кончил с глухим, рваным стоном, бёдрами подаваясь ей навстречу. Густая, горячая струя ударила на язык и нёбо. Она приняла почти всё, глотая, но часть всё равно вытекла по углам губ и потекла вниз по подбородку. Он смотрел на неё, тяжело дыша, глаза почти чёрные. Потом наклонился и медленно, очень тщательно слизал свою сперму с её подбородка, с шеи, с ключицы. Язык был горячим и влажным. Настя тихо выдохнула от этого жеста — такого интимного и грязного одновременно.

Они поднялись молча. Руки всё ещё дрожали. Данил взял её за запястье и повёл в ванную. Под горячими струями он снова опустился на колени прямо на мокрый кафель. Развёл её ноги, прижал спиной к стене и начал вылизывать заново — уже не осторожно, а жадно, глубоко, собирая языком всё, что осталось от первого оргазма и новой влаги. Настя стояла, опираясь затылком о кафель, пальцы вцепились в его мокрые волосы. Стоны выходили громче, чем в комнате — протяжные, срывались на всхлипы, когда язык особенно сильно надавливал на клитор. Второй оргазм пришёл стоя, на дрожащих ногах. Она тихо вскрикнула, бёдрами прижимаясь к его рту, и долго не могла отпустить его голову.

Когда она немного пришла в себя, то хотела опуститься перед ним снова, но Данил поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс в спальню, оставляя мокрые следы на полу.

На кровати Данил лёг на спину, тяжело дыша. Настя села рядом, всё ещё с остатками влаги на коже после душа. Капли стекали по её спине и собирались в ямочке над ягодицами. Она смотрела на его член — он не опал, оставался тяжёлым, напряжённым, с влажной блестящей головкой. Потом медленно повернулась к нему спиной, закинула одну ногу через его бёдра и осторожно взяла ствол между ступней. Подошвы были тёплыми, чуть влажными после душа, кожа гладкая. Она сомкнула их вокруг него — сначала нежно, едва касаясь, будто пробуя, потом увереннее, сильнее сжала, чувствуя, как плоть пульсирует между сводами стоп.

Начала двигать. Медленно. Размеренно. Вверх — так, чтобы головка полностью появлялась между пальцами ног, блестящая, тёмная, натянутая. Вниз — до самого основания, где пальцы чуть раздвигались, обхватывая толще. Данил застонал сразу, громче и ниже, чем когда она брала его в рот. Звук вышел почти животный, с хрипотцой, будто вырвался против воли. Он смотрел, не отрываясь, как её ступни скользят по нему, как кожа натягивается, как капля прозрачной влаги появляется на щели и тут же размазывается по подошве.

Насте это нравилось сильнее, чем она ожидала. Нравилось видеть, как он теряет контроль от простых движений её ног. Нравилось чувствовать, как ствол твердеет ещё сильнее между ступнями, как горячо и тяжело он лежит. Каждый раз, когда она сильнее сжимала или чуть прокручивала стопы, массируя его по всей длине, внутри неё что-то сладко и грязно сжималось. Она чувствовала, как между её собственных ног снова становится мокро — от того, что она делает это именно ногами, от того, как пошло и интимно выглядит его член, пойманный между её ступней, от того, как он смотрит. Это возбуждало глубже, чем ласки руками. Будто она держала его в чём-то более личном, более запретном.

Она ускорилась. Добавила давления. Иногда останавливалась наверху, слегка растирая головку подушечками пальцев, собирая влагу, потом снова шла вниз длинным, плотным движением. Данил выгнулся, пальцы вцепились в простыню. Дыхание сбилось. Он кончил быстро — густыми, горячими толчками прямо ей на живот и бёдра. Струи били сильно, тепло растекалось по коже, стекало вниз, между ног, оставляя блестящие дорожки. Настя не убрала ступни сразу. Провела ими ещё несколько раз, медленно, размазывая оставшуюся влагу по стволу, пока он не перестал пульсировать. Только потом отпустила.

Они лежали рядом, не касаясь друг друга несколько долгих минут. Только дыхание постепенно выравнивалось. Настя смотрела в потолок. Внутри всё ещё горело — не так остро, как раньше, но глубоко, тянуще. Тело было тяжёлым и одновременно странно лёгким. Мысли путались: стыд, удовлетворение, странная нежность и острое понимание, что через несколько часов родители могут вернуться. А ещё — это новое ощущение. То, как она только что держала его ногами, как смотрела, как он кончал ей на кожу. Это было грязно. И именно поэтому внутри продолжало ныть.

Данил повернул голову. Голос был тихим, низким, без привычной хрипотцы:

— Перевернись.

Настя посмотрела на него. В его глазах не было просьбы и не было приказа. Было что-то более тяжёлое — смесь голода, осторожности и почти тёмной решимости. Она сразу поняла, чего он хочет. Вино уже почти выветрилось, но осталась пустота квартиры, шум дождя за окном, два сильных оргазма и это невозможное притяжение, которое не исчезло даже после всего.

Страх был. Он сидел где-то глубоко — страх боли, страх перейти черту, после которой уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Но голод оказался сильнее. Ей хотелось почувствовать его ещё глубже. Хотелa, чтобы он был внутри до самого конца. И именно так.

Обычный секс сейчас казался ей почти... обычным. Слишком похожим на то, что могло бы случиться с кем-то другим. А это — другое. Это означало отдать ему то, что она никогда никому не отдавала. Это означало перейти черту окончательно, без возможности потом сказать себе, что «почти ничего не было». Анал был именно тем, что делало всё настоящим. Запретным до конца. Именно поэтому внутри всё сжалось сильнее, когда она поняла, чего он ждёт.

Она медленно кивнула и перевернулась на живот. Данил подложил ей под бёдра свёрнутую подушку, приподнимая. Настя услышала щелчок тюбика. Холодные, скользкие пальцы коснулись плотно сжатого входа. Сначала один — медленно, круговыми движениями, давая привыкнуть. Потом второй. Она закусила губу и тихо, дрожаще простонала в простыню. Звук вышел приглушённый, почти жалобный.

Когда он начал входить — только головкой, очень медленно, миллиметр за миллиметром — Настя всхлипнула. Было туго, почти до боли. Мышцы инстинктивно сжались. Данил сразу остановился, наклонился, поцеловал мокрые волосы на затылке и хрипло прошептал:

— Дыши. Медленно. Не сжимайся... я подожду. Сколько нужно.

Она дышала. Старалась расслабить тело. Чувствовала, как он целует плечи, шею, как его рука гладит её бок. Постепенно напряжение отпускало. Он продвигался глубже — всё так же медленно, с паузами. Когда вошёл полностью, они оба замерли. Данил лежал на её спине, тяжёлый, горячий, и просто дышал ей в шею. Настя чувствовала его внутри до самого основания — плотно, заполняюще, почти невыносимо интимно.

Потом он начал двигаться. Глубоко, размеренно, с каждым толчком входя до конца. Настя сама стала подаваться назад навстречу. Тихие, влажные стоны вырывались из горла и тонули в подушке. Звуки были низкие, срывающиеся, особенно когда он толкался особенно глубоко. Данил дотянулся рукой под неё, нашёл набухший, чувствительный клитор и начал кружить пальцами в том же медленном ритме.

Третий оргазм накрыл её внезапно и сильно. Тело затряслось крупной дрожью, внутренние мышцы резко сжались вокруг него. Настя протяжно, почти жалобно выдохнула его имя в простыню — голос дрожал, срывался. Она чувствовала, как волны удовольствия проходят одна за другой, долгие, глубокие, оставляя после себя приятную слабость во всём теле.

Данил кончил следом. Глухие, рваные толчки, низкий рык ей в затылок, тело напряглось и задрожало. Горячая пульсация внутри ощущалась очень отчётливо — долго, сильно. Он не вышел сразу. Лежал на ней, тяжёлый, мокрый от пота, целуя мокрые волосы на затылке. Дыхание постепенно становилось ровнее.

— Это было... слишком, — хрипло начал он через минуту. — Я не планировал...

— Не надо, — тихо перебила Настя. Голос был сорванный, усталый. — Просто останься. Ещё немного. Пожалуйста.

Он молча кивнул и прижал её сильнее. За окном всё ещё шёл дождь. В квартире было тихо. Только их дыхание и редкие тяжёлые капли, стучащие по подоконнику.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/