Thomas The Chair автор Colleen

Кэндис вздрогнула всем телом, выбираясь из машины. Холодный вечерний воздух мгновенно обвил её кожу, но дрожь, что прокатилась по позвоночнику и разлилась тёплой волной внизу живота, была вызвана вовсе не погодой. Старый викторианский дом её деда всегда вызывал в ней эту странную, глубокую, почти непристойную реакцию — словно сошёл прямо со съёмочной площадки хоррора. Тёмные, потрёпанные временем стены, острые шпили, окна, похожие на пустые глазницы, — всё это будило в ней первобытный страх, смешанный с каким-то запретным, тёмным любопытством, от которого соски мгновенно напрягались, а между внизу живота появлялась тяжесть.

Старик ушёл навсегда, и вместе с его смертью вспыхнули привычные семейные войны из-за наследства. Уэбстер был злобным, жутковатым старым ублюдком, и его завещание стало последней возможностью нанести удар по внукам, каждый из которых в чём-то его разочаровал.

Её кузен Том, которого дед ненавидел больше всех, получил в наследство две компании. Поначалу это казалось щедрым жестом примирения, пока Том не обнаружил, что обе фирмы на грани банкротства, находятся под следствием Комиссии по ценным бумагам и сталкиваются с разрушительными коллективными исками. В итоге ему повезёт, если он выберется из этой истории хотя бы в одной рубашке.

Её кузина Кристи получила пожизненный запас презервативов и противозачаточных таблеток. Довольно прозрачный намёк Уэбстера на то, что она слишком часто «гуляет». И так далее. Старый ублюдок не пощадил никого. Кроме неё.

Её мать была любимицей старика — насколько он вообще был способен любить своих детей. Кэндис всегда держали подальше от деда. В те редкие моменты, когда она оказывалась рядом, она вела себя вежливо и тихо. На самом деле он вызывал у неё отвращение. Когда она повзрослела, у неё всегда было ощущение, что он раздевает её глазами — медленно, нагло, словно мысленно проводит шершавыми ладонями по её груди, по изгибу бёдер, по влажнеющей щели. Кэндис краснела тогда до корней волос, чувствуя, как предательски твердеют соски и как жаркая влага пропитывает трусики, хотя разум кричал: «Это мерзко!». К счастью, вскоре после окончания университета её перевели в токийский офис, и большую часть последних пяти лет его жизни она провела за границей, подальше от этих жгучих, стыдных взглядов.

Поэтому она пропустила знаменитый скандал на ежегодном рождественском собрании семьи. Старик разошёлся и нападал на всех — от матери до правнуков. Её тётя Бекки, «ребёнок цветов», была убеждена, что в старика вселился злой дух, обитающий в этом доме. Она даже попыталась провести экзорцизм, чем невероятно разозлила Уэбстера.

Уэбстер Карпентер был воплощением мстительности, и Кэндис чувствовала себя здесь неуютно, даже спустя два года после его смерти. Тем не менее, дом с участком стоил кругленькие десять миллионов. Условие, что она должна прожить здесь целый год, стало шоком. Она надеялась просто продать имущество, даже не заезжая. К счастью, неподалёку, в Уайт-Плейнс, был их офис, и ей удалось получить перевод на год. Поездка на работу обещала быть адской — больше двух часов в одну сторону. Но это казалось небольшой ценой за такое наследство. «Год, — думала она, чувствуя, как сердце стучит чаще от смеси страха и странного предвкушения. — Всего год, и я буду свободна и богата».

Ключ, который дал ей адвокат, легко повернулся в старом замке, и дверь распахнулась с тяжёлым, чувственным стоном петель. Как она и ожидала, внутри всё было покрыто толстым слоем пыли. Всё осталось точно таким, каким она помнила с детства: от огромного портрета деда в холле до слегка потрёпанного вида антикварной мебели. Она надеялась, что кто-нибудь из родственников поможет с уборкой, но адвокат отговорил её звонить. Оказалось, разгорелась страшная ссора из-за мебели, и все переругались и теперь не разговаривали друг с другом. По его словам, кузены злились, что дом и обстановка достались именно ей. Плюс пропавшие двадцать пять миллионов наличными. Кузен Рич был уверен, что они спрятаны где-то здесь.

Полиция уже дважды арестовывала его за незаконное проникновение. Все кузены оспаривали завещание, но Уэбстер предусмотрел и это. Исполнитель завещания получил полномочия тратить деньги на судебные баталии. Само завещание было железобетонным, так что всё уладилось ещё до её возвращения в Штаты.

Кэндис знала, что плохо думать плохо о мёртвых, но не могла отделаться от мысли, что завещание было написано именно ради этого — чтобы посеять раздор. Это было бы в духе старика.

***

Большую часть недельного отпуска она потратила на то, чтобы вытереть пыль, вымыть полы, вымести углы и отполировать всё до блеска. Первым делом она сняла с холла мрачный портрет деда — эти тяжёлые глаза, которые, казалось, следили за ней, заставляя кожу гореть. Компания по постельному белью приехала в понедельник и заменила матрас на огромной кровати с балдахином. Кэндис спала на диване, а не наверху — мысль о том, чтобы лечь в его постель, вызывала странный озноб, смешанный с жаром внизу живота. Поездка в город принесла новые простыни, подушки, наволочки, шторы и милые безделушки. Она была рада, что годы в Японии не позволили ей обрасти собственным хламом — старый дом и так был забит мебелью под завязку. Ей хотелось продать часть вещей, не только чтобы освободить пространство, но и чтобы получить наличные на новые покупки, однако завещание запрещало это до конца года.

Она свалила большую часть вещей из спальни Уэбстера в запасную комнату и переделала главную спальню, сделав её более открытой и светлой. Кэндис немного обновила кухню и гостиную. Она привыкла к жизни в квартире, поэтому просто закрыла остальные сорок с лишним комнат. Её план был прост: жить в трёх помещениях, а остальные разбирать по одному, тщательно описывая содержимое. Она надеялась составить каталог на все предметы, прежде чем вызывать аукционистов.

Даже после обновления главная спальня казалась ей неуютной, и она часто спала на диване — особенно когда пришла зима и огромный камин превратил гостиную в самое тёплое и уютное место в продуваемом сквозняками старом доме. Ночью, лёжа под пледом, она иногда чувствовала, как по телу пробегают мурашки, словно чьи-то невидимые пальцы скользят по внутренней стороне бёдер, заставляя её сжимать ноги и подавлять тихий стон.

***

Кэндис проснулась резко, с колотящимся сердцем. Она быстро обвела взглядом комнату. Что-то разбудило её, но она не могла понять, что именно, и по позвоночнику пробежал холодок. Старый дом был жутким, старик был жутким, и внезапно ей показалось, что за ней кто-то наблюдает — пристально, жадно, словно раздевая взглядом до самой сути.

Она почти убедила себя, что это просто игра воображения, когда заметила, что книжный шкаф возле камина стоит чуть неровно. Книги были аккуратно выстроены в ряды, но сам шкаф словно наклонился наружу. Любопытство пересилило страх, и она встала. Подойдя ближе, Кэндис убедилась: шкаф действительно стоял боком. Она положила ладонь на гладкое дерево, почувствовав, как тепло её кожи впитывается в прохладную поверхность, и потянула. К её удивлению, шкаф открылся наружу на бесшумных петлях, открывая тёмную лестницу.

Ей хотелось спуститься и исследовать, но страх был сильнее любопытства, поэтому она решила подождать до утра. Кэндис не нашла никакой защёлки, поэтому подперла секретную дверь стулом.

На следующее утро, вооружившись 357 магнумом и фонариком, она вошла в узкий проём и спустилась по узкой лестнице. Она так и не нашла никаких выключателей и не смогла включить там свет.

Лестница вывела в большую квадратную комнату размером примерно тридцать на тридцать футов. В отличие от лестницы, Кэндис сразу нашла выключатель и щёлкнула им. Мягкий, непрямой свет залил помещение. Пол был покрыт толстым ковром с длинным ворсом. Стены были без украшений, но обшиты светлым дубом, который придавал комнате странное тепло. В центре стоял странный стул — единственный предмет мебели.

Это было массивное сооружение из тёмного дерева на приподнятой металлической платформе. Спинка прямая, обитая мягкой красной кожей. Подлокотники причудливой формы, тоже обтянутые красной кожей. Ножки — в стиле королевы Анны, но обитые там, где должны находится икры.

Металлическая платформа, как она теперь видела, была частью стула: сиденье — голый металл с единственной круглой красной кожаной подушкой под ягодицы. Она заметила очертания щелей в нескольких местах, но не нашла ни одной защёлки.

Всё сооружение было покрыто изысканной резьбой: ухмыляющиеся демоны и лица женщин в экстазе. Подлокотники заканчивались свирепо скалящимися головами драконов. От стула веяло чем-то зловещим, и Кэндис обошла его стороной, исследуя единственную другую деталь комнаты — небольшую консоль с большой красной кнопкой и шестью маленькими кнопками в ряд, напоминавшими кнопки старого радиоприемника в дедовой машине.

Она нажала все кнопки — ничего не произошло. Наверное, они были подключены к стереоаппаратуре или чему-то подобному, решила она.

После тщательного осмотра Кэндис убедилась, что комната — всего лишь безобидный подвал, возможно, дедушкина аудио комната. Что бы здесь ни было, теперь оно исчезло.

Она выключила свет, поднялась по лестнице и закрыла дверь, услышав, как та щёлкнула. Может, позже она найдёт механизм открывания, когда будет больше сил. Пока ей хотелось, чтобы дверь была просто заперта, хотя она понимала, что это глупо.

***

Кэндис снова проснулась резко. То самое ощущение — чьи-то глаза на ней — вернулось, но, как и прежде, в комнате никого не было. Она уже собиралась закрыть глаза, когда заметила, что секретная дверь приоткрыта. По коже побежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Она встала и плотнее запахнула халат вокруг плеч, чувствуя, как тонкая ткань скользит по напряжённым соскам.

Ей показалось, что в глубине лестницы мерцает слабый свет, будто внизу включено освещение. Схватив пистолет, она крадучись подошла к верхней ступеньке. Сомнений не осталось: в странной комнате горел свет.

— Есть кто? — позвала она.

Тишина ответила ей, и она почувствовала себя глупо. Она одна в доме, но, сколько ни убеждала себя, ощущение присутствия не уходило. Она осторожно ступила на площадку и заглянула вниз, в темноту.

— Есть кто? — позвала снова. Она уже поставила одну ногу на верхнюю ступеньку, когда книжный шкаф с грохотом захлопнулся. Кэндис подпрыгнула, весь проход погрузился в темноту, и только слабое свечение комнаты в самом низу едва пробивалось. Она вжалась в угол, затаив дыхание, пистолет дрожал в руках. Ничего не двигалось, не было ни звука, а когда глаза привыкли, оказалось, что не так уж и темно. Разозлившись на себя за детские страхи, она начала толкать шкаф, но он стоял намертво.

Она искала защёлку, рычаг — что угодно, что откроет его, но после получаса и нажимания на каждый выступ в холле начала паниковать.

— Дыши, — сказала она вслух.

Никто не стал бы строить секретную дверь, которую нельзя открыть изнутри, рассудила она. Если проход ведёт только в одну комнату, то механизм, скорее всего, внизу. Она вспомнила странную консоль и даже рассмеялась. Конечно. Дверь, наверное, запирается и отпирается оттуда дистанционно. Это объясняло и консоль, и почему дверь сама открывалась. Она старая, наверное, барахлит. И почему ничего не произошло, когда она нажимала кнопку раньше — дверь была подперта.

Успокоенная своими рассуждениями — или, по крайней мере, пытаясь выглядеть безразличной перед лицом неуверенности — она начала спускаться по ступенькам. Внизу она повернула и прошла через небольшую каменную арку в комнату. Как она и думала, свет был включён, заливая помещение мягким, тёплым сиянием. Она подошла к странной консоли и нажала большую кнопку — ничего. Нажала ещё несколько раз — безрезультатно.

Она подавила поднимающуюся панику и попыталась думать. Её никто не хватится до понедельника как минимум. А даже если кто-то придёт, они могут никогда не найти её здесь. Она снова осмотрела консоль. Нажала все шесть маленьких кнопок по очереди — ничего.

В отчаянии она снова ударила по большой кнопке. Послышался гул, и она резко обернулась, чуть не выстрелив. Далёкая стена — та, что дальше всего от неё — медленно двигалась. Когда она щёлкнула, полностью повернувшись, Кэндис оказалась лицом к огромному телевизионному экрану. Дальше ничего не происходило и она подошла ближе, но на экране не было ни кнопок, ни регуляторов.

После нескольких минут осмотра она вернулась к консоли и нерешительно нажала большую кнопку снова. Как по волшебству, экран повернулся обратно, и стена стала пустой.

Когда она нажала ещё раз, экран вернулся. Кэндис снова посмотрела на панель управления и поняла, что пятая кнопка всё ещё утоплена. Она нажала другую кнопку наполовину, пока пятая не выскочила, и нажала большую. Ничего.

Кэндис нажала шестую кнопку — ничего. Она и ожидала этого. Нажала большую, и подпрыгнула, когда экран ожил, а из скрытых динамиков полился звук. На экране проигрывался BDSM-фильм с театральными стонами и воплями. Кэндис невольно улыбнулась, чувствуя, как жар разливается по телу.

— Может, ты был не таким уж занудой, — сказала она молчаливой комнате и снова нажала большую кнопку, выключив шоу.

— Но ты был технофобом, — добавила она, теперь понимая, как консоль работала. Нажимаешь кнопку, потом большую, как на старом кассовом аппарате. Осознав это, она нажала первую кнопку и попробовала. Стена перед стулом повернулась, открывая ещё один большой экран.

Вторая кнопка открыла шкаф в дальней стене. Это был гардероб, Кэндис хотелось заглянуть внутрь, но сначала ей надо было открыть дверь.

Третья открыла небольшой сейфоподобный шкафчик в стене над консолью. Кэндис проверила — пусто.

Четвёртая открыла раздвижные панели в потолке. Цепи, верёвки и даже одно из тех чёрных подвесных кресел для бондажа медленно опустились. Кроме того, две секции пола разъехались, и из них поднялись большой конь и мальтийский крест. Она заметила, что большой экран встроен и в потолок, прямо над стулом.

Она поднялась по лестнице, но дверь по-прежнему была закрыта. Кэндис открыла гардероб. Внутри были плётки, кандалы, ошейники, обтягивающие латексные костюмы с вырезами в разных местах, маски, туфли на шпильках, наручники, всякие приспособления для бондажа, несколько видов вибраторов и дилдо — всё аккуратно разложено.

— Боже, Уэбстер, ты, должно быть, был настоящим извращенцем, — сказала она, качая головой, чувствуя, как жар приливает к щекам и ниже.

В глубине гардероба она нашла ещё одну кнопку, утопленную в квадратной латунной пластине. Когда она нажала её, выдвинулся небольшой ящик, как из старого кассового аппарата, примерно на уровне талии.

Нажатие второй раз закрыло ящик, третье — открыло снова.

Выйдя из гардероба, она вернулась к консоли. Пока она изучала её, заметила, что сейф, который она считала пустым, на самом деле содержал один лист бумаги. Она вытащила его и рассмотрела. Это была грубая схема человечка с несколькими словами. Там был текст и фигурка.

1. Найти кнопку в панели B (задняя стенка гардероба) 2. Положить одежду в лоток. 3. Закрыть ящик. 4. Найти кнопку C, нижний правый угол консоли A.

Никаких дальнейших указаний, что сделает эта кнопка.

— Это меня пугает, — сказала она пустой комнате, чувствуя, как сердце колотится, а кожа покрывается мурашками.

Она положила бумагу на стул рядом с пистолетом, затем вернулась к поискам кнопки, которая откроет дверь. Через несколько минут бесплодных попыток отчаяние накрыло её, и страх вернулся. Она взглянула на гардероб, на бумагу на стуле, прочитала еще раз указание и пожала плечами.

Кэндис глубоко вздохнула, сняла тонкий халат и нажала кнопку. Когда ящик выдвинулся, она положила халат и нажала снова. Ящик закрылся, но ничего не произошло. Она подошла к консоли, но новой кнопки не появилось.

Она вернулась к гардеробу, нажала кнопку — он открылся, показав халат. Кэндис почувствовала себя глупо, но сняла бюстгальтер и трусики и добавила их в ящик. Всё равно ничего.

— Чёрт, — выругалась она вслух, гадая, не сломалась ли электроника. Как раз в её стиле. Затем ей пришла идея. Может, тонкий халат и бельё слишком лёгкие? Она открыла ящик снова и добавила один из латексных костюмов и пару туфель на шпильках. На этот раз, когда ящик закрылся, послышался гул и щелчок.

— Есть! — воскликнула она возбуждённо, бросаясь к консоли.

Там, за выдвижной панелью, появилась синяя кнопка. Она нажала её и услышала тихое шипение за спиной. Резко обернулась — ничего не изменилось. Нажатие снова — ничего.

Разозлившись и разочаровавшись, она вернулась к гардеробу и нажала кнопку. Ей было неловко голой, и она хотела вернуть одежду.

— Какого чёрта?! — взорвалась она, когда кнопка щёлкнула, но ящик не появился.

Она нажала ещё несколько раз — безрезультатно.

— Кусок дерьма! — крикнула она, пнув гардероб и ушибив босую ногу. Она повернулась и пошла за пистолетом, который всё ещё лежал на стуле. Подойдя ближе, заметила листок бумаги на полу. Может, это был тот звук, когда она нажала синюю кнопку? Она подбежала и увидела небольшую щель, похожую на ту, из которой в старых кассовых аппаратах вылезает чек. Очевидно, бумага выскочила из основания стула.

На бумаге была ещё одна грубая схема. Человечек и стул.

1. Сесть 2. Найти красную кнопку за панелью X 3. Нажать кнопку

Она осмотрела схему и поняла, что красная кнопка спрятана за резной головой дракона на правом подлокотнике. Сколько она ни толкала и ни ковыряла — ничего, казалось, это было цельной частью стула. Она пожала плечами и села в стул. Сначала ничего не произошло, но через несколько напряжённых мгновений челюсть дракона открылась, и маленькая красная кнопка на серебряной подставке выдвинулась.

Кэндис осторожно нажала красную кнопку. Из скрытых отверстий выскочили обитые фетром стальные кандалы и защёлкнулись на её лодыжках и запястьях.

— Какого чёрта? О, чёрт.

Она дёргалась и извивалась, но никакое усилие не могло сдвинуть их. Она нажала кнопку снова и выкрикнула проклятия, пока кнопка медленно убиралась, а пасть дракона закрывалась.

Свободной рукой она пыталась найти способ открыть кандалы на запястье, но без толку. В конце концов адреналин схлынул, и она обмякла.

— Ладно, девочка, нужно думать. Думать, думать, думать, — сказала она вслух, чувствуя, как прохладный воздух комнаты ласкает обнажённую кожу, как холод металла контрастирует с жаром, разливающимся внизу живота, как предательская влага начинает стекать по внутренней стороне бёдер от этой безумной уязвимости.

Эта технология древняя. Всё должно быть идеально. Кнопка гардероба не сработала, пока вес не был правильным. Она вспомнила схему. Человечек сидел прямо, с обеими руками на подлокотниках. Может, не сработает, пока не защёлкнутся все кандалы? Пистолет лежал на полу, куда она положила его перед тем, как сесть, но сколько ни тянулась, не могла дотянуться, а даже если бы смогла — что дальше? Она скорее поранит себя, чем освободится, паля по кандалам.

Кэндис долго размышляла. В конце концов она пришла к выводу: придётся позволить захватить вторую руку. Но прежде чем сделать это, она ещё раз мысленно всё проверила. У неё была свободная рука, но без инструментов она была в ловушке. Всё остальное в этой безумной комнате срабатывало только при определённом вводе. Она могла оставить руку свободной, но тогда, возможно, никогда не запустит устройство, которое её освободит.

С покорным вздохом она положила руку на второй подлокотник. Она даже не вздрогнула, когда кандалы плотно защёлкнулись. Она ждала, но ничего не произошло.

— Чёрт, — выдохнула она.

Миллион диких мыслей пронёсся в голове, но все они были порождены паникой, и она в конце концов успокоилась. Она обнаружила, что говорит вслух — столько же ради звука собственного голоса, сколько и чтобы сохранить ясность мыслей. Голос звучал хрипло, грудь тяжело вздымалась, а тело, прикованное к этому зловещему трону, дрожало от смеси ужаса и нарастающего, тёмного, неконтролируемого желания.

Кэндис сидела, прикованная к этому проклятому трону, и миллион диких мыслей вихрем проносился в голове, но все они тонули в панике, которая постепенно отступала, уступая место странному, почти болезненному спокойствию. Она говорила вслух — не столько для того, чтобы услышать свой голос, сколько чтобы не сойти с ума от тишины, пропитанной запахом старого дерева, кожи и её собственного тела.

— Меня хватятся на работе не раньше понедельника после обеда, — прошептала она хрипло, чувствуя, как голос дрожит в горле. — Когда Синди не сможет до меня дозвониться, она, наверное, вызовет полицию... Двадцать четыре часа, и я официально пропавшая. А потом они найдут меня здесь — голую, прикованную к этому чёртову креслу для дешового порно с садо-мазо. Очень мило, дедушка Уэб, что я тебе такого сделала, а?

Она запрокинула голову, и в тот же миг из спинки кресла с резким металлическим щелчком выскочил холодный стальной ошейник. Он обхватил её шею плотно, почти нежно, прижимая затылок к высокой спинке. Кэндис вздрогнула всем телом — холод металла обжёг разгорячённую кожу, а лёгкое давление на горло заставило дыхание стать прерывистым и глубоким. Это движение словно включило какой-то скрытый механизм: вокруг послышались низкие механические стоны, вздохи и шипение гидравлики, а огромный экран перед ней вспыхнул мягким, тёплым светом.

Кэндис уставилась на изображение, не веря своим глазам. Вместо того жуткого, сгорбленного старика, которого она помнила, на экране был загорелый, мускулистый мужчина лет сорока пяти, обнажённый по пояс, с широкой, уверенной улыбкой. Он выглядел выше, сильнее, моложе на добрых двадцать лет — живой, полный сил, с искрой в глазах, от которой у неё по коже побежали мурашки. «Это... не может быть он», — пронеслось в голове, а между ног предательски пульсировал жар.

— Привет, Кэнди, моя дорогая, — заговорил образ деда тёплым, бархатным голосом. — Я должен предположить, что ты уже сидишь в моём кресле и, наверное, спрашиваешь себя, какого чёрта здесь происходит?

— Это ещё мягко сказано, — выдохнула она, хотя знала, что это всего лишь запись. Голос её звучал слабо, но в нём уже сквозило не только страх, но и странное, запретное любопытство.

— Прежде всего, расслабься. Ты в полной безопасности. Через несколько часов ты будешь свободна. Чтобы открыть дверь, нажми все шесть маленьких кнопок, а потом большую. И да, в моём старом доме нет ничего сверхъестественного — по крайней мере, ничего такого, о чём я знал. Хотя, если смогу, я обязательно буду его третировать, — он громко рассмеялся, и этот смех отозвался вибрацией где-то глубоко в ней.

Камера отъехала назад, и Кэндис увидела, что дед сидит за своим столом в кабинете. В его коленях ритмично двигалась густая грива рыжих волос — женская голова, которая усердно работала над ним. От этого зрелища у неё перехватило дыхание: она почувствовала, как соски мгновенно затвердели, а клитор набух и начал пульсировать в такт движениям той неизвестной женщины.

— Это моя любовница, Этта, кстати, — продолжил дед, хлопнув в ладоши. — Она занята, но передаёт тебе привет и нежно целует. А теперь к делу. Я записал эту плёнку через год после того, как ты уехала в Японию.

Кэндис быстро посчитала — три года назад? Это было невозможно. Он не выглядел таким молодым и полным жизни уже очень давно.

— Я не тот злобный старый ублюдок, каким вы все меня считали, — сказал он, и в его голосе звучала неприкрытая искренность. — До последнего года я был свингером и устраивал здесь вечеринки с бондажем и дисциплиной. Зачем я играл? Эти чопорные костюмы, вечная хмурость, грим, чтобы выглядеть изнуренным и старым? Хороший вопрос. Просто я пахал как проклятый, чтобы сколотить состояние. Долгие часы, пот, сделки, которые выжимали из меня все соки. Донна понимала это и была мне полной партнёршей. Её смерть стала для меня ударом. Я так и не простил своим детям, что они даже не проявили сочувствия. Чёрт, Джек и Синди даже не пришли на её похороны.

На мгновение на его лице мелькнула боль — настоящая, глубокая, — но он быстро взял себя в руки, и глаза снова загорелись гневом.

— Всё, что мы вместе построили за те тощие годы, пока дела не пошли в гору... Дети не захотели учиться этому, не проявили инициативы. Просто кружили вокруг, как стервятники, ждали, когда я сдохну и они разбогатеют. Внуки были ещё хуже. Ни один из них не работал честно ни дня в жизни. Жили в кредит, в долг под мой будущий труп. К чёрту их всех. Кроме тебя. Ты вышла в мир и сделала себя сама. Даже когда я играл роль мерзкого старикана, ты всегда оставалась вежливой. Не той притворной вежливостью, как остальные подхалимы. Поэтому я оставил тебе дом, мебель... и двадцать пять миллионов в облигациях на предъявителя — в сейфе, когда всё закончится. Львиную долю того, что у меня было.

Кэндис слушала, и внутри неё бушевала буря: шок, гнев, странная нежность и... возбуждение, которое росло с каждым его словом. «Он хотел меня... с восемнадцати лет? — крутилось в голове. — Этот взгляд, от которого я краснела... он был настоящим желанием? А я думала, он просто мерзкий старик...»

— Наверное, ты сейчас спрашиваешь, зачем эта сташная ловушка, если я не хотел тебе зла? Ответ прост: я хотел трахнуть тебя с того дня, как тебе исполнилось восемнадцать. Я никогда бы не пошёл на это в реальности, но желание было. Ты очень красивая девушка, Кэнди. И у тебя есть характер. Для меня это сексуальнее любой внешности. Поэтому я и построил эту комнату. Видимая часть ловушки, в которую ты угодила, только кажется примитивной. На самом деле здесь стоят космические технологии. Я не хотел тебя обидеть или унизить, поэтому есть таймер на отдельной цепи — с тройной защитой. Через пять часов, даже если всё остальное сломается, ты освободишься. Я рассказываю тебе всё это, чтобы ты могла расслабиться и... насладиться.

Запись на миг замерла, и Кэндис вскрикнула, когда кресло внезапно ожило. Ножки медленно наклонились вверх, поднимая её ноги вровень с сиденьем, а потом неумолимо развели их в стороны, широко раскрывая бёдра. Она почувствовала, как прохладный воздух комнаты ласкает влажные, набухшие половые губы, как клитор пульсирует от этой полной уязвимости. Сиденье откинулось назад, остановившись под небольшим углом, и её тело оказалось в позе, очень похожей на гинекологическое кресло. Движение было медленным, чувствительным к давлению — оно остановилось ровно там, где дальше было уже невозможно. Кэндис попробовала сдвинуть бёдра — получилось лишь чуть-чуть, но лодыжки были надёжно зафиксированы, оставляя её полностью открытой, беспомощной, истекающей соками.

Кресло снова загудело, и она почувствовала, как подушка под ягодицами поднимается, приподнимая таз ещё выше. Теперь её киска и анус были выставлены напоказ, как на витрине. Кэндис никогда в жизни не чувствовала себя такой униженной, такой открытой, такой... возбуждённо-беспомощной. Экран на потолке над ней вспыхнул — дед по-прежнему получал сочный минет. Она могла только ждать, тяжело дыша, чувствуя, как масло, которым её уже успели опрыскать, начинает приятно теплеть на коже.

Кресло загудело снова. Из основания платформы послышался звук, похожий на шипение воздуха из шланга, когда накачиваешь шины. Кэндис в ужасе смотрела, как между её широко раздвинутых ног медленно поднимается странная машина — большой короб с колесом, ремнями, штангами.

— Ну что, надеюсь, тебе удобно? — прогремел голос деда, заставив её вздрогнуть.

Машина фыркнула и начала опрыскивать её нижнюю часть тела нежным маслом. Кэндис дёргалась, пытаясь увернуться, но через несколько секунд её бёдра, киска, попка и живот до самой груди блестели, покрытые скользкой, тёплой плёнкой. Кожа мгновенно отреагировала — приятное покалывание переросло в глубокое, разливающееся тепло, которое заставляло соски ныть, а клитор пульсировать всё сильнее.

— Извини за неточность, инженеры уверяли, что точнее нельзя. Не пугайся, если станет жарко — в масле есть вещество, которое разогревает при нанесении.

И действительно, тепло начало нарастать, заливая низ живота сладкой, томительной волной. Кэндис закусила губу, чувствуя, как влага стекает по промежности, смешиваясь с маслом.

— А теперь ты, наверное, гадаешь, что дальше, — продолжил дед с озорным блеском в глазах. — Боюсь, сейчас ты увидишь одну из моих не самых приятных черт. Ту, которую я не имитировал. Я сейчас буду хвастаться.

Через несколько секунд машина зафыркала и зашипела. Кэндис опустила взгляд и онемела от увиденного: большое колесо медленно вращалось, а из вертикальной штанги медленно выдвигался толстый, розовый вибратор на длинном блестящем стержне.

— О нет... — выдохнула она, начиная дёргаться в кандалах.

— Разве он не красавец? — усмехнулся голос деда.

Камера переключилась, и Кэндис увидела себя на экране — крупным планом, с зелёным прицелом, который был нацелен на её анус.

— Я называю это «прицел дилдо». Видишь зелёный прицел на твоей попке? Если ты двинешься — прицел двинется, и рука машины подстроится. Стоило мне целое состояние, так что надеюсь, ты оценишь.

Кэндис в ужасе смотрела, как вибратор приближается. Она дёргалась, но камера следовала за каждым движением, а стержень неумолимо корректировал траекторию. Холодный, скользкий наконечник коснулся её ануса. Несмотря на панику, она почувствовала, как тело предательски откликается — сфинктер слегка расслабился от масла и жара. Давление нарастало медленно, настойчиво. Кэндис закрыла глаза, глубоко вдохнула и заставила себя расслабиться. Ещё одна порция масла брызнула прямо на вибратор и её промежность.

Давление росло. Она не могла полностью расслабиться — мышцы дрожали, но масло было идеальной смазкой. Вибратор медленно, но неумолимо раздвинул кольцо сфинктера и начал проникать глубже. Кэндис застонала — низкий, протяжный стон вырвался из горла, когда толстый ствол заполнил её задний проход, растягивая его до предела. Она чувствовала каждую венку, каждое движение, как он заполняет её полностью, глубоко, до самой диафрагмы. Наконец он остановился, почти полностью погружённый. Камера сменила угол — теперь сверху, показывая её тело от пупка вниз. Зелёный прицел переместился к киске. Машина щёлкнула, завибрировала, и второй вибратор начал медленно двигаться, пока не появился второй прицел у самого входа во влагалище. Второе дилдо нырнуло в истекающее соками влагалище, затем плавно вышло обратно, скользя с влажным, непристойным звуком.

Экран на миг погас, а когда загорелся снова, на нём был пожилой мужчина в инвалидном кресле.

— Добрый вечер, Кэнди. Твой дедушка просил называть тебя так. Приятно познакомиться... в таком вот формате. Уэб попросил меня рассказать тебе немного о нём. Он обещал, что запись будет без купюр, и я знаю, что он держит слово, поэтому я немного его разозлю, — улыбнулся старик.

Кэндис, несмотря на заполненность в заднице, слушала затаив дыхание. Старик рассказал о войне, о Пелелиу, о том, как дед героически спасал своих товарищей под перекрёстным огнём. Слёзы жгли ей глаза — этот человек, которого она боялась и презирала, оказался настоящим героем. А вибратор в это время продолжал медленно двигаться в ней, то выходя, то входя, заставляя тело дрожать от нарастающего удовольствия.

Экран снова сменился — теперь дед яростно трахал Этту сзади.

— Извини за Билла, он в последнее время любил поболтать, — сказал дед. — А теперь у меня для тебя ещё одна подруга — Карамель.

На экране появилась высокая, статная чернокожая женщина — обнажённая, в одной только перьевой боа и маске Марди Гра. Она была ослепительно красива: длинные ноги, гладко выбритая киска, плоский живот, тяжёлые упругие груди и похотливая улыбка. Кэндис почувствовала, как в животе порхают бабочки — странное, запретное возбуждение.

— Надеюсь, тебе нравится кресло Уэба, детка, — промурлыкала Карамель густым, тягучим голосом. — Расслабься и наслаждайся. Я провела в нём много времени, и с каждым разом становится только лучше.

Она рассказала, как дед помог ей бросить эскорт, оплатил учёбу и образование детей. Затем экран снова переключился на Этту, которая сидела на кровати в одной из верхних комнат.

— А теперь? — спросила она, выпрямившись.

— Привет, Кэндис. Я последняя, кто будет произносить хвалебную речь в честь Уэба. А после этого я проведу тебя через следующий этап. Я была замужем за одним из деловых партнёров твоего деда... Трофейная жена и всё такое. Когда рынок рухнул, Джим потерял всё. Я нашла его на кухне с пистолетом в руке... Уэб появился на пороге, выслушал, помог. Заплатил все долги, поставил меня на ноги. Я стала его любовницей не потому, что он требовал, а потому что любила его. Он обожал тебя. Гордился тобой до безумия. Я надеюсь, ты это знаешь.

— Извини за нудятину. А теперь давай веселиться. Сейчас экран даст тебе финальный вид с «камеры дилдо» — какое ужасное название, — она сморщила хорошенький носик. — Просто расслабься, милая, и я скоро вернусь к тебе.

Камера резко переключилась на вид, который уже стал пугающе знакомым. На этот раз зелёный прицел точно замер на её клиторальном капюшоне. Машина зашипела, оживая, и выдвинула третий стержень. На его конце не было дилдо — только тяжёлая металлическая штанга с гладким, тяжёлым шариком. Он медленно приблизился, пока холодный металл не прижался плотно, почти нежно, к её набухшему, пульсирующему клитору.

Экран снова ожил, показав Этту. Та улыбалась широко, почти заговорщически.

— Всё, малышка, прелюдия закончена. Машина запрограммирована заранее, так что просто расслабься. Сейчас тебя ждёт самая дикая поездка в твоей жизни.

Экран вспыхнул, погас и загорелся вновь. На нём разворачивалась оргия — прямо в этой самой комнате. Кэндис узнала Этту: та извивалась на этом же кресле, стонала, рычала и кричала в оргазме, её тело блестело от пота и масла. Узнала и Карамель — в обтягивающем синем латексном костюме с вырезами на груди и киске. Она была привязана к коню, и кто-то с наслаждением шлёпал её по ягодицам, пока она жадно сосала чей-то толстый член. Были и другие — незнакомые лица, обнажённые тела, переплетённые в экстазе. И вдруг, словно по команде, все они повернулись к камере, замахали руками и хором закричали: «Привет, Кэнди!»

Кэндис так заворожённо следила за этим вихрем плоти и страсти, что едва заметила, как машина снова зафырчала. Большое колесо начало вращаться.

— Чёрт! — вырвалось у неё, когда вибратор в попке медленно выскользнул, оставив только кончик внутри.

В тот же миг дилдо в киске начал наступать. Она почувствовала, как оба ствола скользят друг мимо друга, разделённые лишь тонкой перегородкой, как они трутся, давят, наполняют её до предела. Сначала движения были медленными, почти ласкающими, но с каждой секундой ускорялись. Машина зашипела, выпустив новую порцию тёплого масла, хотя в этом уже не было нужды — киска Кэндис была совершенно мокрой, ее соки стекали по бёдрам, смешиваясь с маслом, вызывая влажные, непристойные звуки при каждом толчке.

Она не могла отвести глаз от экрана. Тело постепенно привыкало к двойному заполнению, и вскоре удовольствие начало нарастать, захлёстывая её волнами. Без предупреждения шарик на клиторе стал двигаться и мягко завибрировал — лёгкие, но дьявольски точные толчки прошили её тело острыми, сладкими разрядами.

— О боже... — простонала она низко, хрипло, выгибаясь в кандалах.

Дилдо теперь работали в идеальной синхронности: один входил, пока второй выходил, оставляя её мучительно пустой, а потом наоборот. Она чувствовала, как тело сжимается, скручивается в тугую пружину. Напряжение стало невыносимым — и вдруг она взорвалась. Оргазм обрушился на неё сокрушительной, ослепительной волной: крик вырвался из горла, глаза закатились, а перед закрытыми веками вспыхнули разноцветные звёзды. Тело дёргалось и извивалось, мышцы сжимали игрушки так сильно, что казалось, они вот-вот сломаются. Волны накатывали одна за другой, всё выше, всё яростнее, а вибратор на клиторе продолжал свой безжалостный танец, заставляя каждый нерв петь от удовольствия.

Она хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, когда первый оргазм начал отступать. Но почти сразу второй накрыл её — слабее, но такой же сладкий, нежный, разливающийся по всему телу тёплым сиропом. Едва он затих, как дилдо сменили ритм: теперь они вонзались в неё одновременно, заполняя обе дырочки до отказа, а потом выходили вместе, оставляя мучительную пустоту.

Этот ритм сводил с ума. Пустота на выходе сменялась абсолютным, распирающим наполнением на входе. Вибрация шарика тоже изменилась: он гудел яростно при толчке и замирал при отступлении. Разница была такой резкой, что Кэндис начала жадно ждать каждого нового входа, выгибаясь навстречу, рыча от удовольствия, когда оба ствола вонзались в неё одновременно.

Следующий оргазм пришёл именно на толчке. Она слышала собственные жалобные стоны и жалобные всхлипы, когда игрушки выходили. Оргазм был мощным, заставил её выгнуться дугой и закричать во весь голос. Потом ещё один, и ещё. Она уже не могла их считать — тело дрожало в непрерывной судороге удовольствия, а послешоковые волны накатывали, не давая передышки.

Теперь вибратор в попке делал медленные, глубокие движения, а дилдо в киске — быстрые, но неглубокие толчки.

— О боже... — простонала она, чувствуя, как тело пытается справиться с этим новым потоком ощущений.

Это было неописуемо. Ни слов, ни мыслей — только чистое, первобытное наслаждение. Когда слова всё-таки прорвались сквозь стоны, они шокировали даже её саму:

— Трахай... траха... тра... меня... — выкрикивала она в такт яростным толчкам в киску.

Она чувствовала, как приближается новый, оглушительный пик, и предвкушение было почти невыносимым. Когда он накрыл её, удовольствие стало таким густым, таким головокружительным, что она заорала, как дикое животное в течке. Оргазм вырвал её из реальности, унёс в никуда — тело билось в конвульсиях, соки брызгали из киски, а разум растворился в чистом блаженстве.

Когда она наконец обрела хоть какую-то ясность, ритм снова изменился: оба вибратора двигались медленно, глубоко, проникая до самого конца, а шарик на клиторе затих. Короткая передышка. Но уже через мгновение он снова загудел, дилдо ускорились — и тело Кэндис сошло с ума.

Оргазм за оргазмом накатывали, сливаясь в один бесконечный, ослепительный поток. Слабые, сильные, короткие, долгие — она уже не различала их. Ощущения переплетались, усиливались, отражались друг от друга, превращаясь в сплошное, нестерпимое блаженство. Рай и ад одновременно. Её мозг отказывался работать: мысли мелькали, как снежинки, и исчезали, стоило попытаться их поймать. Кэндис больше не существовало. Осталось только удовольствие — бесконечный калейдоскоп, мягкий водопад, чистая, сверкающая аура экстаза.

Минуты превратились в часы, часы в мгновенья, время перестало существовать. Машина не знала усталости, не сбивалась с ритма. Регулярные порции масла не давали игрушкам натирать, а оргазмы следовали один за другим, не позволяя ей даже осознать, где она, кто она.

***

Когда всё наконец стихло и игрушки медленно втянулись обратно, Кэндис дрожала всем телом, обессиленная, покрытая потом и маслом. Экран, который всё это время показывал одну оргию за другой, вернулся к Уэбстеру. Тот сидел за столом, с Эттой на коленях.

— Ну вот и всё, — сказал он мягко. — Член в твоей киске сделан по слепку с моего собственного. Надеюсь, тебе понравилось — это было самое близкое, на что я мог решиться, чтобы познакомить тебя с моей жизнью и моими друзьями. В сейфе лежит руководство пользователя вместе с облигациями. Я знаю, ты хотела продать дом и уехать. Но я надеюсь, что ты останешься. Эта комната — моё главное достижение в жизни. Я вложил в неё кучу денег, чтобы создать место, где можно воплотить любую сексуальную фантазию. Сомневаюсь, что твои кузены поймут, но надеюсь, ты поймёшь. Это комната, созданная мной только ради того, чтобы дарить удовольствие. Прости, что я так и не смог узнать тебя по-настоящему. Твоя мать никогда не разрешала мне видеться с тобой без неё. Я хотел пригласить тебя после выпускного, но ты была такой целеустремлённой — получила ту работу раньше, чем я узнал, что ты окончила университет. Наверное, это прощание, Кэнди. Жаль, что у нас не было времени. Жаль, что я не смог стать тем дедушкой, каким хотел. Надеюсь, ты будешь вспоминать меня немного иначе, чем остальные. Береги себя.

Запись закончилась. Экран погас. С тихим шипением металлические кандалы разомкнулись. Кэндис скатилась с кресла и едва не упала — ноги были как резиновые, дрожали, не слушались. Кресло зашипело и медленно вернулось в вертикальное положение. Она доковыляла до консоли, открыла сейф. Облигации были на месте — толстая пачка. Рядом лежало руководство — толстое, как телефонный справочник Манхэттена. Она слабо улыбнулась.

Закрыв сейф, Кэндис нажала кнопки по очереди, возвращая комнату в прежний вид. Выключила свет, открыла дверь и поднялась наверх. Есть хотелось зверски — она быстро сделала себе лёгкий перекус, потом поднялась в спальню и заползла под одеяло.

В комнате, когда тело наконец успокоилось, разум начал медленно возвращаться. Она думала, что должна быть возмущена. Ведь по сути её изнасиловали. Но всё было устроено только ради её удовольствия. Это казалось... неправильным. Неправильным и в то же время невероятно приятным. Она размышляла о дедушке — каким же он был на самом деле? Жёсткий, злой старик, которого она знала, никак не вязался с тем свободным, обаятельным, щедрым мужчиной, о котором она узнала сегодня. Она всегда была благодарна матери за то, что та ограждала её от него. А теперь жалела. Жалела, что так и не узнала его по-настоящему.

Насчёт дома... может, продать. А может, и нет. Облигации можно обналичить — и финансовые проблемы исчезнут навсегда. Она подумала о Суки, своей лучшей подруге из токийского офиса, о том, как грустно они прощались. Может, она согласится приехать погостить? Подумала и о Карамель, и об Этте, и обо всех тех людях, которых «встретила» сегодня вечером. Но больше всего — о Суки.

Кэндис уснула с улыбкой на губах, представляя, как маленькая японка кричит от удовольствия, крепко привязанная к волшебному креслу в подвале. Её тело сладко ныло, вспоминая каждое прикосновение, каждый толчок, и в этой сладкой усталости она наконец-то почувствовала себя по-настоящему живой.