Глава 4.

Так продолжалась моя жизнь в хижине на дачном участке с двумя извращенцами, которые меня зимой похитили. Сначала я их боялась. Они издевались как могли. Их жестокие игры были безграничны.

Однажды они привязали меня к дереву на заднем дворе, голую, и начали кидать в меня снежками, стараясь угодить прямо в лобок, и радовались, когда я кричала. Это была их новая игра — «снежный тир». Я стояла, привязанная ремнем к старой яблоне, руки за спиной, и не могла пошевелиться. Они отходили на несколько шагов, лепили снежки и с гоготом швыряли их в меня.

— Попал! — ревел Колян, когда снежок разбивался о мои соски, и я вскрикивала от боли.

— А теперь в цель! — хохотал Степан, и его комок попадал мне точно в промежность, заставляя вздрогнуть и вскрикнуть уже от другого — от острого, унизительного возбуждения.

Они радовались моим крикам, моим слезам. Чем громче я визжала, тем веселее им казалась игра. А потом, когда им это надоело, когда им надоело просто бросать снежки, один из них, Колян, принес садовую лейку и начал поливать меня.

Он зачерпнул воду из ведра, которое они принесли из колодца, и поднял лейку высоко, над моей головой. Первая струя ударила мне в лицо, в плечи. Я закричала от шока, от ледяного ужаса. Вода была ледяной, она обжигала, стекая по моему телу.

— Ну что, нравится, сучка? — спросил он, смеясь. — Тебе нравится, когда мы тебя так поливаем?

Он опустил лейку ниже, и струя ударила мне в грудь, в живот. Я дрожала всем телом, зубы стучали так громко, что я боялась, что они сейчас вывалятся. А потом он направил струю мне в пизду. Я закричала. Это был крик не боли, не страха. Это был крик чистого, первобытного восторга. Я чувствовала, как ледяная вода проникает в меня, как она обжигает мои самые нежные места, и я чувствовала, как я возбуждаюсь. Я чувствовала, как внутри меня нарастает волна, которая вот-вот захлестнет меня.

И он поливал меня. Он поливал меня долго, методично, пока я не закричала от оргазма, пока я не начала дрожать в конвульсиях, пока не повисла на ремнях, без сил, мокрая, замерзшая, но счастливая. Счастливая, как никогда прежде. И они смотрели на меня, и в их глазах я видела не только похоть, но и что-то другое. Что-то вроде восхищения. Они создали чудо. Они создали меня. И я была их навсегда.

Они ебали меня когда и как хотели. Утром, прямо на полу, пока я готовила завтрак. Колян мог подойти сзади, приподнять меня за бедра и войти в меня, а я продолжала мешать кашу, стараясь не пролить ее на плиту. Или они могли разбудить меня среди ночи, заставить встать на колени и по очереди трахать в рот, пока я не задыхалась.

А еще — обливали водой. На снегу. Это был их любимый ритуал. Они вытащат меня на улицу, разденут, если я была в рубашке, и заставят стоять перед колодцем.

— Ну что, Кристинка, — говорил Степан, держа в руках ведро с ледяной водой. — Пора омовение. Чистота — залог здоровья, как я говорю.

И они выливали на меня ведро за ведром. Сначала я визжала и кричала, а потом привыкла. Я научилась находить в этом удовольствие. Я стояла голая под струей ледяной воды, и мне было хорошо. Я чувствовала, как холод обжигает мою кожу, как он проникает в самое сердце, и я чувствовала себя живой, по-настоящему живой.

Я плакала. Я кричала. Я ненавидела их. Но я привыкала. Я привыкала к их рукам, к их голосам, к их запаху. Я привыкала к тому, что я — их вещь. И я знала, что я никогда не убегу. Я не хотела убегать. Я была их снежной девой, их ледяной королевой, и я была счастлива.

А еще парились в бане. И, конечно, трахались. Баня стояла в самом дальнем конце участка, маленькая, покосившаяся, с трубой, из которой валил едва заметный дымок. Это было храм. Храм их извращений и моего наслаждения.

И ебали меня там до потери пульса. Сначала внутри, в жарком, липком от пара воздухе. Колян заставлял меня лежать на верхней полке, на раскаленных досках, пока он с силой входил в меня, а Степан стоял внизу и лез пальцами в мою мокрую от пота и пара киску. Воздух был таким густым, что трудно было дышать, а их тела, их пот, их тяжелое дыхание смешивалось в один единственный, удушающий коктейль. Я кричала, но крики тонули в пару, и это было как в бреду.

А потом, когда они кончали, они волокли меня наружу, и я, голая, горячая, падала прямо в снежный сугроб. Холод обжигал после жары бани, и я визжала, смеялась, дрожала всем телом. Они падали рядом, и мы катались в снегу, как трое детей, а потом они снова брали меня там, на холодной земле, под открытым небом. Один из них держал мои ноги, а другой трахал меня в снег, и я чувствовала, как холодная земля и горячие тела сливаются воедино.

Только бежать до баньки мне приходилось голой и босой, перекинув через плечо полотенце. Это был ритуал. Я выбегала из дома, и морозный воздух обдавал мое разгоряченное тело. Я бежала по снегу, и он хрустел под моими ногами. Я не жаловалась. Это тоже было частью игры. Частью моей странной, грязной, но такой любимой вольной жизни.

Холода я уже почти не боялся. Он стал моим другом. Я ходила купаться на речку, где был лед. Сама. Не потому что они меня заставляли, а потому что мне нравилось. Это была свобода.

Мои походы на речку стали моим личным ритуалом. Моим тайным убежищем. Я вставала, пока они спали или, и уходила. Встав у кромки воды, я не раздумывала. Я разбивала лед, и он трескался с таким сухим, чистым звуком, который казался мне музыкой.

Я входила в воду. Шок. Озноб. А потом — тишина. Я ныряла, и под водой я была одна. Ни Коляна, ни Степана. Только я и эта холодная, темная стихия. Я открывала глаза, смотрела на муть, на проплывающие тени, и я чувствовала, как мое тело меняется. Я становлюсь сильнее. Я становлюсь частью этой зимы.

Я плескалась, смеялась, кричала в пустоту, и эхо разносилось по замершему лесу. Я чувствовала, как кровь быстрее бежит по венам, как сердце колотится, как все тело горит. Я чувствовала себя богиней. Богиней этой зимней, заснеженной реки.

Когда я выходила из воды, меня начинало бить дрожь. Но это была хорошая дрожь. Дрожь жизни. Я стояла на берегу, голая, мокрая, вся в инее, и я думала о том, как я изменилась. Та Кристина, которая боялась замерзнуть, которая плакала от унижения, — ее больше не было. Теперь я была другой. Я была сильной. Я была свободной. Я была их ледяным чудом. И я знала, что я сделаю все, чтобы остаться им навсегда.

А потом пришла весна. Снег постепенно растаял, превратившись в грязную, холодную кашу, чавкающую, когда в нее босой ногой ступаешь, а потом и совсем исчез. К моему великому огорчению. Ведь холод и снег стали мне друзьями.

Я помню, как это случилось. Однажды утром я проснулась не от холода, а от какой-то странной тишины. Мир за окном перестал быть белым и черным. Он стал серым и коричневым. С крыши капало. Солнце светило уже не холодно, а тепло, почти ласково. Я вышла на крыльцо босой, как всегда, и вместо хрустящего снега под ногами оказалась холодная, липкая грязь. Она чавкала, обволакивая пальцы, и мне было неприятно.

Я брела по двору, и мне было тоскливо. Лед на реке стал тонким и рыхлым, а потом и вовсе ушел, и я не могла больше нырять в свою ледяную ванну. Мой друг, мой холод, ушел. Он оставил меня одну с этой грязью, этой слякотью, этим теплом, которое казалось мне чужим и враждебным.

Я сидела на крыльце, обняв колени, и смотрела на пустой двор. Мне было грустно. Я потеряла свою суперсилу. Я снова стала обычной девчонкой. Голой, босой, но обычной. И я боялась, что Колян со Степаном тоже это заметят. Что они снова увидят во мне просто испуганную жертву, которую можно унизить и сломать.

Они выходили из дома, курили, смотрели на меня. И в их глазах я видела то же самое недоумение. Их зимнее царство таяло, и вместе с ним таяла их власть надо мной. Их ледяная богиня стала просто голой девчонкой в грязном дворе. И они не знали, что с этим делать.

— Ну что, Кристинка, — сказал как-то Колян, подходя ко мне. — Весна пришла. Прощайся со своим снегом.

Я посмотрела на него, и мне захотелось плакать. Я потеряла не просто холод. Я потеряла себя. И я не знала, кто я теперь без него.

Потом появились первые дачники на соседних дачах. Они приезжали из города на своих стареньких «Жигулях», доставали свои лопаты и ведра, осматривали свое заброшенное за зиму хозяйство. Начинали копать огороды, и воздух наполнился запахом влажной земли и их городских разговоров.

Нас с Коляном и Степаном конечно же заметили. Трудно не заметить такую компанию. Трое людей, живущих в хижине на заброшенной даче, да еще я — почти всегда голая. Я ходила между дачными участками, иногда совсем без одежды, иногда прикрывшись старой рубахой Коляна, чтобы не смущать «цивилизованных» людей, но они все равно смущались. Женщины отворачивались и шептались за спиной, мужчины старались не смотреть, но я видела их любопытные взгляды, брошенные исподтишка.

Я по-прежнему ходила купаться на речку, где только что сошел лед, и вода была ледяной, несмотря на теплую погоду. Нырять в такой воде было особенно приятно — контраст между теплым солнцем на коже и адским холодом воды был ошеломляющим. Я выходила из воды, вся в пару, с горящими щеками, и чувствовала себя живой, как никогда.

Соседские мальчишки, конечно, подсматривали за мной. Они прятались в кустах, шипели и смеялись, когда я проходила мимо. Иногда дразнили, кидали в меня комья грязи. Я ведь была не намного старше них. Я смотрела на них и не злилась. Я видела в них таких же диких, любопытных зверьков, как и я сама.

Но близко они не подходили и не обижали. Боялись. Знали, что я жила с двумя сердитыми бомжами, которые могли и по шее набить. Колян и Степан сидели на крыльце, пили пиво и смотрели на всех своим тяжелым, недружелюбным взглядом. Они были моими телохранителями. Моими свирепыми, пьяными ангелами-хранителями. И хотя мир за пределами нашего участка стал другим, более живым и опасным, я чувствовала себя в безопасности. Мои чудики меня защитят. Они уже не просто мои мучители. Они — моя стая.

Однажды одна соседка, полная женщина в ярко-зеленом плаще и резиновых сапогах, которую звали, кажется, Тамарой Ивановной, подошла к нашему участку и стала через забор нас ругать. Она была разъяренна, ее лицо налилось багровым цветом, а указательный палец тупо тыкал в сторону Коляна, который сидел на крыльце с бутылкой пива.

— Я вам тут устрою! — визжала она так, что у меня в ушах заложило. — Я, мол, знаю, чья это дача, и что вы тут без спросу живете! Людей пугаете! Девчонку голую у себя насильно держите, извращенцы! Я вон позвоню в полицию! И вас всех арестуют и упекут за решетку, и туда вам и дорога!

Она кричала, перескакивая с одного на другое, а Колян и Степан сердито зыркали на нее глазами, но отвечать боялись. Знали, что им ее и вправду нельзя трогать. А то в полиции оказаться можно, и тогда конец их вольной жизни. И что делать, они растерялись. Колян только хмурился и отпивал из бутылки, а Степан нервно теребил свою бороду.

И тут выступила я. Я подошла к калитке, с нашей стороны, голая, босая, грязная, с прилипшими к коленям травинками, уперла руки в бока и выдала ей ругательства в ответ. Мой голос был тонким, но звенел такой злобой, что Тамара Ивановна даже попятилась.

— А ну вали отсюда, вонючая старая пердуха! — выкрикнула я, и слова, которые я научилась у них, летели так легко, так естественно. — Не твое это дело, что мы тут делаем! А ну пошла отсюда, злючка городская, чтобы тебя здесь не видели! Тебе что, делать нечего, за чужими огородами подглядываешь? Своего мужика нет, что ли, чтобы он тебя по-настоящему трахнул, а не ты тут на все дачи орешь? Съебалась отсюда, пока я не вышла и не оторвала тебе твою сальную башку!

Тамара Ивановна замерла с открытым ртом. Она, наверное, ожидала увидеть испуганную, забитую жертву, а перед ней стояла дикая, голая фурия, готовая вцепиться в горло. Она испуганно ретировалась, смешно прыгая через лужи на своей дорожке, и я слышала, как она бормочет что-то про «неблагодарность» и «безнадежное поколение».

Я повернулась. Колян и Степан изумленно смотрели на меня. А потом они заржали. Не просто засмеялись, а заржали громко, заливисто, так, что Колян даже повалился со ступенек и катался по земле, держась за живот.

— Ты видела? — выдавил он сквозь смех, указывая на меня пальцем. — Ты видела ее морду? А она тебе, — и он опять залился хохотом.

Степан подошел ко мне и хлопнул меня по плечу так, что я пошатнулась.

— Вот это девчонка! — сказал он, и в его голосе было столько гордости, будто это он сам прогнал соседку. — Это не девчонка. Это тигрица. Наша тигрица.

И в этот момент я поняла, что все изменилось. Я больше не была их добычей. Я была их защитницей. Я была их стражем. И это было куда лучше, чем быть их рабыней. Это было реально.

Так я к своему удивлению вступилась за своих мужиков. Да, я теперь считала этих бомжей, этих извращенцев своими. И я любила их. Да. Причем обоих сразу. Не знаю, кого из них больше: Коляна, низкорослого, грубого, с руками-клешнями, или Степана, повыше, с бородой и вечной сигаретой в зубах.

Оба они, эти извращенцы, стали мне как будто родные. Это были мои извращенцы. Они похитили меня зимой с автобусной остановки, где я стояла, замерзшая, в тонком пальто и старых сапожках. Когда меня мать из дому выгнала, а подруга к себе переночевать не пустила. Я стояла одна, и мир был враждебен и холоден. И они были первыми, кто протянул мне руку. Хотя бы для того, чтобы затащить в свою берлогу.

Они когда-то притащили меня в этот домик на даче, ебали меня с утра до ночи, заставляли пить водку, издевались, водой ледяной на морозе поливали. Всё смотрели, выдержу ли я, удивлялись, как это я не мерзну, как в ледяной воде в речке купаюсь. Они ломали меня, пытаясь найти дно, но дна не было. Вместо этого они наткнулись на что-то твердое и дикое, что было похоже на меня, но в сто раз сильнее.

Они думали, что сломили меня. А они наоборот — сделали. Они создали меня. И теперь я была готова защищать их от всего мира. От этой Тамары Ивановны, от полиции, от кого угодно. Потому что это была моя стая. Мои чудики. Мои извращенцы. Моя семья.

Вот ведь, парадокс женской натуры, думала я, сидя на крыльце и глядя, как Колян со Степаном чинят забор, ругаясь на ходу. Если бы мне раньше попался «хороший парень», добрый, мягкий, богатый, на руках бы носил, шубы покупал и на «Мерседесе» катал, то я бы замуж за него, конечно, пошла. Но любила бы его? Нет. Это была бы не любовь. Это была бы сделка.

Слишком банально. Слишком обыкновенно. Все это богатство, автомобили, Мальдивы — это все напускное, все туфта. Не свобода — обыденность. Глянцевая клетка, где ты красивая птичка, но заперта за золотыми прутьями. Кормят, поят, чистят клетку, но крылья подрезаны. Это клетка из бархата и золота, но она все равно клетка.

А здесь, с двумя бомжами, которые издевались надо мной, я была свободна. По-настоящему свободна. Каждый день был борьбой. За тепло, за еду, за то, чтобы тебя не обидели. Но в этой борьбе я чувствовала себя живой. Я была тигрица в вольере с двумя другими тиграми. Мы рычали друг на друга, царапались, но это была наша стая. Мы были на одной волне.

Они не покупали мне шуб. Они давали мне свою вонючую куртку, которая пахла потом и водкой, и это было мне дороже любого меха. Они не возили на Мальдивы. Они драли меня, водили на речку купаться в ледяной воде, и это было моим личным раем. Они не говорили мне нежных слов. Они называли меня сукой, шлюхой, тигрицей, и в этих словах было больше правды, чем в тысячах комплиментов.

Мне такая жизнь нравилась больше. Грязная, реальная, опасная. Здесь я не играла роль. Я была собой. Дикой, голой, свободной. И я любила их. Обоих. За то, что они не пытались сделать меня обычной. Они сделали меня сильной.

А вы знаете, на чьей заброшенной даче мы жили? Эта дача и хибара принадлежали моим родителям. Только они здесь уже два года как не появлялись. Дача стояла заброшенная, заросшая, и я о ней почти не вспоминала, пока сама не оказалась здесь. Так что я на самом деле была здесь законная хозяйка. Только я этого своим извращенцам не рассказывала. Пусть думают, что в чужую дачу забрались.

Это была моя маленькая тайна. Мой козырь. Когда они сидели у печки, пили водку и громко обсуждали, как хорошо, что им попалась такая брошенная халупа, я молчала и улыбалась в себе. Я слышала, как Колян говорил: «Нам с тобой, Степан, повезло. Нашли место, где никто не спросит. И девчонку к нему придали».

А я думала: «Эта дача — моя. Эти стены — мои. И вы — мои».

Иногда, когда они уходили в город, я ходила по дому, как по своему замку. Я трогала старую обшарпанную мебель, смотрела на пыльные полки, на которых стояли мои детские книги.

Эта тайна делала меня еще сильнее. Я знала, что в любой момент я могу все изменить. Могу сказать им правду. Могу прогнать. Но я не хотела. Мне нравилась эта игра. Нравилось быть для них просто «Кристинкой», дикой девчонкой, которую подобрали на морозе. Мне нравилось быть их тайной. А они были моей тайной. И в этом был свой извращенный, но честный порядок вещей.