Ровное, безжалостное тиканье маятника настенных часов отсчитывало последние минуты перед началом очередных «практических занятий». Гермиона стояла обнаженная у низкого столика, готовая принять предписанную позу. Сегодня предчувствие было особенно тягостным. Она заняла позицию.

Через полчаса, когда она уже немного устала стоять на четвереньках в неподвижности, дверь открылась с лёгким толчком. Гермиона оглянулась.

Вошёл юноша. Его мантия была с эмблемой Гриффиндора, наброшенная небрежно. Он был высоким, спортивного сложения, с неудержимой шапкой рыжевато-каштановых кудрей, которые явно сопротивлялись любым попыткам укладки. Его лицо – темное, с тёплым оттенком кожи, унаследованным от отца, Дина Томаса, – было оживлённым, а в карих глазах плескалась та самая озорная, дерзкая энергия, которая когда-то была визитной карточкой Джинни Уизли. Сын Джинни и Дина, Фред Томас, мулат.

Он захлопнул дверь, и его взгляд сразу же, как магнитом, притянулся к фигуре на столике. К округлостям ее ягодиц, подставленных прямо к входу, к клейму, выделяющемуся на гладкой коже.

— Охренеть, — вырвалось у него с восхищенным свистом. — Вот это задница, тетя Гермиона! Прямо-таки произведение искусства. Мама, бывало, вспоминала, что ты всегда в книгах копалась, а у тебя, оказывается, такие... сокровища спрятаны.

Каждое слово било по нервам. Он говорил «о тебе». С фамильярностью, которая была не издевкой, а скорее... насмешливым признанием её былого статуса. Но статуса прошлого. Для него она теперь была вот этим: голой женщиной на столике.

— Да-да, тетя, — он рассмеялся, видя, как вздрогнули её плечи. — Мама же рассказывала. Говорила, что ты могла бы выйти за её брата, за Рона, если бы всё по-другому сложилось. Вы же в школе дружили, да? Тогда бы ты мне и правда тётей пришлась. А так... ну, так даже интереснее.

— Спасибо, что прояснил наши... возможные семейные связи, — прозвучал её голос, ровный, с вымученной игривостью. — Всегда приятно, когда молодёжь знает историю.

«Тетя. Он называет меня тетей. Сын Джинни.» Вспомнились смутные слухи, доходившие до неё: Джинни устроилась тренером по квиддичу. У неё карьера, семья, положение. Она нашла способ жить. Как и другие. Дин, говорят, открыл мастерскую по изготовлению и ремонту мётел. Они приспособились. Они встроились в этот новый мир. Но никто не протянул ей руку помощи. Никто даже не попытался.

«А Фред мог бы быть моим племянником. Мог бы бегать по Норе, во время семейных праздников, и я бы печенье ему подсовывала. А теперь... теперь он смотрит на мою голую задницу и строит из себя взрослого мужика.» Мысль впилась в сознание Гермионы острой, отравленной занозой.

Он сбросил мантию на пол, не утруждая себя стулом. Под ней были простые тренировочные брюки и футболка. Он подошёл ближе, и Гермиона увидела, как в его глазах вспыхивает знакомый, страстный огонёк – тот самый, что зажигал Джинни перед схваткой или удачной шуткой.

— Что ж, посмотрим, чему научила жизнь самую умную ведьму поколения, — проворковал он, стягивая футболку, а потом и штаны. Трусов под штанами не было. Он был полностью обнажен, не стесняясь, стоял во всей красе. Стесняться ему и вправду было нечего. Гладкая темная кожа облегала развитую мускулатуру, сильную, но не чрезмерную. Его член, ещё не возбуждённый, тем не менее, уже был внушительным. — Мне нужна небольшая... помощь для старта. Мама говорила, ты отлично знаешь теории. Но давай проверим практику.

Он подошёл к ней спереди. Его пальцы ласково, но твёрдо приподняли ее подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах не было холодной расчётливости. Была азартная, почти игривая жажда.

— Ну же, тетя профессор, покажи класс. Сделай так, чтобы у меня встало, как следует. Я хочу хорошенько тебя трахнуть, а не просто позабавиться.

Стыд вспыхнул в Гермионе жаркой, болезненной волной. Этот мальчик, этот живой сплав Джинни и Дина, со своим заразительным, ужасающе знакомым темпераментом, стоял перед ней и требовал, чтобы она, тётка, годящаяся ему в матери, взяла его член в рот. И в его тоне не было ненависти – было оживлённое любопытство и предвкушение удовольствия, которое он считал своим по праву.

— Всегда рада помочь... возможному племяннику, — сказала она, и её губы растянулись в чём-то, что должно было сойти за улыбку. Внутри всё сжималось в ледяной ком. Джинни, он унаследовал твою прямолинейность. Только направил её не туда. И ты позволила. Ты смотришь в другую сторону, как и все они.

Она закрыла глаза, но образы не ушли: Джинни, хохотавшая, схватившись за бок, на заднем дворе Норы; Дин, вспыльчивый, но надёжный, спорящий с кем-то в гостиной факультета. Теперь их сын. Их плоть и кровь. И он стоит здесь, с обнаженным членом, а она...

Её губы разомкнулись. Он направил полувозбуждённый член ей в рот. Первое ощущение — тепло упругой кожи, ещё мягкой, но уже полной скрытой мощи. Он пах молодым, здоровым телом после физической нагрузки — не отталкивающе, а... живо.

Она начала работу автоматически, но её тело, её навыки, вбитые годами, сработали безупречно. Её язык прошёл по всей длине нижней стороны ствола, от мошонки к головке, затем обвил её, лаская ямку. Её губы плотно обхватили его. Она использовала технику, которую сама же объясняла на уроках: сочетание давления, влажности и ритмичных движений головой.

Фред не был тихим. Он издал низкий, одобрительный стон, когда её язык нашёл чувствительный узелок под головкой.

— Да... вот так... О, ты и правда знаешь толк, — пробормотал он, его пальцы запутались в её волосах, направляя, поощряя. — Мама говорила, ты всё доводила до совершенства. Похоже, это касается не только заклинаний.

— Мерлин, тетя, ты отлично сосешь, — выдохнул он через минут, слегка откинув голову. — Лучше, чем кто-либо. Гораздо лучше.

— Спасибо, — выдохнула она, отрываясь на секунду, её губы блестели. — Обратная связь важна для педагогического процесса.

«Джинни, он хвалит меня. Твой сын хвалит мои навыки в минете. Мир сошел с ума. А ты просто живёшь своей жизнью.»

Под её стараниями член начал меняться. Кровь приливала, наполняя его, и он рос у неё во рту, становясь тяжелее, твёрже, больше. Она чувствовала, как с каждым движением её языка и губ он становится всё массивнее. Он набухал, распирая её рот, пока его головка не начала упираться в нёбо, пока он не заполнил всё доступное пространство. Вкус изменился, стал интенсивнее, солонее. Он начал понемногу двигать бёдрами навстречу, входя глубже, и Гермиона чувствовала, как задняя стенка её горла приспосабливается, но просто физически не может принять его. Дыхание стало труднее, слюна обильно выделялась, стекая по её подбородку. Горло сжалось, вызывая рвотный рефлекс, который она подавляла годами тренировок, и это было ещё одно маленькое, привычное унижение.

— Отлично... Идеально, — задышал он, его голос стал хриплым, густым от возбуждения. — Теперь ты готова принять меня по-настоящему. Что скажешь, тётя? Готова принять своего племянника как следует?

—Как же иначе? — её голос прозвучал хрипло.

Он вынул свой блестящий от слюны, полностью эрегированный член из её рта. Он был огромным. Длинным и толстым. На его лице играла торжествующая, весёлая улыбка. Он быстро обошёл столик и встал сзади.

Его сильные руки легли на её бёдра, пальцы крепко сжали плоть.

— Расслабься, тётя Гермиона, — сказал он, и в его тоне снова мелькнула эта ужасная, кощунственная фамильярность. — Я не хочу тебе навредить. Но принять меня придётся полностью.

Он нащупал вход во влагалище, направив свой член, ещё влажный от её слюны. И вошёл. Один неспешный, но мощный, глубокий толчок, стремящийся покорить сопротивление сразу. Легкий дискомфорт от непривычного растяжения заставил её вскрикнуть. Его размер, непривычный даже для её опытного тела, растягивал её так, что дыхание перехватило. Казалось, он достиг самой шейки матки с первого же движения.

— Ой, прости-прости! — засмеялся он, но не остановился и не отступил ни на миллиметр. Он оставался внутри, давя, заполняя её до самого предела. — Сейчас... сейчас пройдёт. Дай себе привыкнуть. Ты же сильная.

О да, она сильная. Когда-то это значило, что она способна сражаться и отстаивать свои убеждения, не смотря ни на что. Теперь это значит, что она может принять член. За эти годы она приняла много членов. Даже не может сказать сколько. Ни один из них, правда, не был таким большим. Но это ерунда, она же сильная, она справится.

— Чёрт, тетя, — прохрипел он, делая первые, пробные движения бёдрами и нежно поглаживая ее жопу. — У тебя отличная задница, такая большая, но упругая и нежная. И пизда... Мерлин, какая великолепная пизда. Тугая, горячая, идеальная для моего члена. Куда лучше, чем у всех твоих студенток-грязнокровок. А я, поверь, знаю, о чём говорю – я перепробовал, кажется, всех грязнокровок в этом замке.

— Рада, что мои... анатомические данные тебя устраивают, — проговорила она, голос её дрогнул от толчка, и она закусила губу. — И да, насчёт студенток... я в курсе. Прилежный исследователь, как я понимаю.

— Самый прилежный, — охотно согласился он. — Но ты, тётя Гермиона, — ты особый случай. Эксклюзивный.

«Джинни, твой мальчик — опытный покоритель грязнокровок. Ты бы гордилась? Или тебя бы стошнило?»

И он начал двигаться быстрее. С горячей, неистовой энергией, унаследованной от матери. Каждый толчок был мощным, точным. Он вгонял себя до самого дна, до шейки матки, отзываясь глухой тяжестью внизу ее живота. Его бёдра шлёпались о её ягодицы с гулким, влажным звуком. Он установил неумолимый ритм, каждый раз выходя почти полностью и с силой вгоняя себя обратно, заставляя её тело раскачиваться. Его руки скользнули по её бокам, сжали ее грудь.

— И сиськи у тебя отличные, — продолжал он, его голос прерывался от движений. — Большие, упругие... А клеймо на заднице... знаешь, оно тебе даже идет. Смотрится, как печать качества на такой сочной жопе.

— Лестно слышать, — выдавила она, упираясь лбом в ткань столика. — Всегда приятно, когда... ценитель разбирается в деталях. Особенно когда ценитель — родственная душа по факультету.

«Твой голос, Дин. Тот же тембр. Только теперь он звучит, пока твой сын трахает меня».

Но вместе с унижением от ситуации, предательски, приходило и другое. Интенсивное трение его огромного члена о внутренние стенки, которое, против её воли, начинало стимулировать глубоко запрятанные точки. Трение было настолько сильным, полным, что оно затрагивало всё внутри, от самых внешних складок до глубины, куда редко добирались другие. Её нервные окончания, выдрессированные годами, начали подавать сигналы, которые её разум отказывался признавать. Физиология взяла верх над волей. От его движений, от этого животного напора, по её телу поползла тёплая, предательская волна. Мышцы влагалища начали непроизвольно пульсировать, приспосабливаясь, обхватывая его, выделяя смазку, которую она не могла контролировать. Она чувствовала, как с каждым толчком внутри неё разливается тепло, сконцентрированное глубоко в тазу, и это тепло пульсирует в такт его ударам.

— Боже... ты невероятная... И такая горячая... а для твоих лет... — выпалил он между тяжёлыми вздохами. — Мама бы обзавидовалась... она всегда говорила, у тебя... классная задница...

«Джинни, тебе нравилась моя задница? Чего еще я не знаю?»

— Да, вот так, тетя, — он шлепнул её по ягодице, и боль смешалась со стыдливым удовольствием. — Дави на меня. Ты же хочешь этого! Я чувствую.

И её тело ответило. Ноги нашли новый упор. Мышцы живота и бёдер напряглись, и она сама, к своему ужасу, начала двигать бёдрами навстречу его толчкам. Сначала робко, затем всё увереннее, мощнее, находя свой ритм в унисон с его яростными движениями. Она подмахивала ему, глубже принимая его огромный член, и от этого тёплая волна внутри превратилась в бушующий поток.

«Нет. Нет, нет, нет. Остановись.» Но она не могла. Он слишком хорош. Он слишком... похож на Джинни в своей безудержности. Или на Дина? О, боги, что она делает?

Он трахал её с той же безудержной страстью, с какой Джинни могла бы ринуться в атаку. И делал это, наслаждаясь и смеясь. Его огромный член методично растягивал её, заполнял, а её собственное тело ему помогало.

— О да... вот так... ты чувствуешь? Ты чувствуешь это? — застонал он, почувствовав, как её внутренние мышцы начали ритмично сжимать его. Его движения стали ещё более целеустремлёнными, он инстинктивно нашёл угол, который заставил её невольно выгнуть спину и сильнее податься навстречу. — Ты кончаешь, тетя Гермиона? От сына своей лучшей подруги? Мерлин, это же прекрасно!

Из её горла вырвался длинный, сдавленный стон, который можно было принять за согласие.

И мощный оргазм обрушился на неё. Это было извержение, землетрясение, выворачивающее душу наизнанку. Волна накатила из всего тела сразу — от кончиков пальцев, впившихся в ткань столика, от мурашек, побежавших по спине, от судорожного сжатия мышц живота. Но эпицентром был таз. Влагалище сжалось вокруг его члена с такой чудовищной, животной силой, что ей показалось, будто оно хочет раздавить его, впитать в себя источник этого невыносимого, позорного наслаждения. Спазмы следовали один за другим, не ослабевая, а лишь нарастая, выжимая из неё звуки, похожие на рыдания, на мольбу, на признание полного поражения. Она кричала, но в крике не было слов — только хриплый, захлебывающийся вой, пока её тело билось в конвульсиях, полностью подчинившись грубой физиологии и унизительному восторгу.

Её оргазм подхватил его, подтолкнул к краю. С громким, победным рёвом, смешанным со смешком торжества, он вжался в неё в последний, самый глубокий раз и излился. Горячие потоки его семени били прямо в шейку матки, заполняя её, будто стремясь проникнуть ещё глубже, прямо в самое нутро, которое навсегда осталось пустым и бесплодным. Он оставался в ней, тяжело дыша, его вес давил на неё.

И в этот момент, среди судорог своего первого позорного оргазма, мысль пронзила её, острая и ясная: «Я стерилизована. Но если бы нет... С такой силой, так глубоко... я бы непременно забеременела. От сына Джинни. От этого мальчишки.» Эта чудовищная, невозможная мысль, смесь биологического ужаса, самого глубокого унижения и извращенной похоти, вызвала вторую волну. Её внутренние мышцы сжались с новой силой, выжимая из него последние капли и вырывая у него новый, изумлённый стон. Она кончила снова, тихо, про себя, чувствуя, как её душа окончательно разрывается на части.

Он не вынул член сразу. Он оставался внутри её киски, тяжелый и влажный от их смешанных соков. Гермиона ощущала его всей внутренней поверхностью своего влагалища, пульсирующего от недавних спазмов. Он был огромен даже в состоянии постепенного угасания, всё ещё плотно заполняя её. Она чувствовала каждое изменение: как твёрдая, почти каменная упругость начинала мягко сдавать, превращаясь в тёплую, податливую тяжесть. Эта медленно опадающая плоть внутри неё была живым напоминанием о только что пережитом насилии-наслаждении. С каждым ударом её собственного сердца она чувствовала, как он чуть смещается внутри её переполненного, горячего влагалища, вызывая слабые, стыдные отголоски удовольствия в перевозбуждённых тканях.

Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу на её спине. Затем он медленно наклонился вперед, влажный от пота, навис над ней. Его живот и грудь прижались к спине Гермионы. Его левая ладонь легла на столик в сантиметре от её собственной. Правая рука скользнула по её мокрому от пота боку и обхватила её правую грудь. Его пальцы не сжимали, а касались кожи легко, почти воздушно, скользя по соску, лаская его подушечкой большого пальца. Гермиона замерла, парализованная двойным ударом. Это было почти... нормально. И от этого осознания по её коже побежали мурашки, не от отвращения, а от какого-то извращённого, предательского голода по чему-то, что было украдено у неё двадцать лет назад. А в глубине влагалища, вокруг этого постепенно смягчающегося, но всё ещё занимающего её всю члена, предательски дрогнула ещё одна слабая, стыдная пульсация. Она ненавидела это. Ненавидела своё тело за этот отклик.

Он убрал прядь её волос с левого уха. Его губы коснулись раковины, дыхание было горячим и влажным. Сначала просто прикосновение, затем — легкий поцелуй. Она вздрогнула всем телом, и это не было судорогой отвращения.

— Ну что, тётя Гермиона, — прошептал он прямо в ухо, и его голос звучал низко, интимно, без насмешки и без вызова. — Ты так громко кричала... Кончила аж два раза подряд. Неужели тебе так понравилось? Мой член? Я в тебе?

Стыд накатил такой горячей, тошнотворной волной, что у неё потемнело в глазах. Лгать было бесполезно. Её тело всё уже сказало за нее, прокричало на весь кабинет. Она зажмурилась, чувствуя, как кончик его языка коснулся края её уха, провёл по коже. Горькая правда была в том, что он действительно был великолепен. Его размер, его напор, его неудержимая энергия — это был самый мощный, всепоглощающий оргазм, который она испытывала за двадцать лет каторги. А теперь — эти простые прикосновения... Тело, измученное годами механического использования, ответило с такой яростью и такой тоской, что испугало её саму. Этот мальчишка ласкал её после того, как использовал. И ей от этой ласки было невыносимо больно.

Она открыла глаза. Голос, когда он наконец вырвался, был низким, лишённым всяких интонаций, кроме усталой, горькой прямоты.

— Да, — сказала она тихо, но чётко, не пытаясь ничего приукрасить или обыграть. — Мне очень понравилось. Ты был великолепен. Я кончила два раза. Это... это был самый сильный оргазм, который у меня был за долгие годы.

Признание, вырвавшееся наружу, обожгло её. Произнести это вслух — значило сделать это истиной не только для тела, но и для разума. Её душа, и без того израненная, казалось, корчилась и рвалась на клочья где-то внутри грудной клетки, не в силах вместить этот кошмар: самое большое унижение и самое мощное физическое наслаждение её взрослой жизни были одним и тем же событием, а их причиной был этот жизнерадостный испорченный мальчик.

— Рад, что тебе понравилось, тётя Гермиона, — произнёс он.

Он получил то, что хотел: не просто использовал её, а заставил получить удовольствие и признать это удовольствие вслух.

— Да... — выдохнул он наконец, поднимаясь и с влажным звуком вынимая свой член из нее Он легко пошлепал её по ягодице с восхищённым одобрением. — Ты и вправду лучшая во всем, тётя Гермиона. Мама не врала. Жалею только об одном, что раньше пропускал твои «практические занятия». Довольствовался своей девчонкой да этими... грязнокровными студентками. Теперь-то я понял, где настоящий класс. Ты, тетя Гермиона, гораздо, гораздо круче всех этих девчонок вместе взятых.

Гермиона, медленно поднялась с четверенек, развернулась лицом к парню и уселась на свой столик. Ее ноги были разведены и стояли на полу, она откинулась на выставленные назад руки. Поза была вызывающе открытой, но после того, что было только что, стесняться было поздно.

— Спасибо за такую высокую оценку... возможный племянник, — вымученно улыбнулась Гермиона, глядя на одевающегося Фреда.

Он натянул и теперь задумчиво смотрел на нее.

— Слушай, а ты... киски тоже хорошо вылизываешь? Или только на членах специализируешься?

Гермиона внутренне содрогнулась. Вопрос был таким бытовым, таким деловым. Как будто он спрашивал, разбирается ли она в зельях, или только в чарах. Она сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул.

— Хорошо, — чётко ответила она. — Я хорошо умею лизать киски.

— Отлично! — его голос зазвенел удовлетворением, как у покупателя, нашедшего идеальный товар. — Тогда слушай мое предложение. Если тебя вдруг... ну, выгонят отсюда. Или надоест. Ты обращайся ко мне. Я как раз в этом году, после выпуска, женюсь, дом свой буду заводить. Моя невеста, кстати, дочь Ромильды Вейн и Кормака Маклаггена. Они же, вроде бы, учились с тобой на Гриффиндоре. Помнишь?

Гермиона замерла. Ещё знакомые имена из прошлого, ставшие частью этого нового мира.

— Помню. Ромильда была очень красивой девушкой. А Кормак был.., — Гермиона мысленно пыталась подобрать характеристику, отличающуюся от «самовлюбленный болван», — очень спортивным молодым человеком.

— Ну, сейчас все примерно так и осталось, — весело подхватил Фред. — Так я вот о чем. Зачем тебе этот Хогвартс? Давай я найму тебя служанкой?! Работой особо загружать не буду — порядок навести в доме, за покупками сходить, и... — он хмыкнул, — ну, ты поняла. Потрахаться со мной, иногда отлизать моей жене. Я оплатой не обижу, будь уверена. Тебе будет куда лучше, чем здесь, тетя Гермиона, работы меньше, голодных до секса парней нет. Ну кроме меня, — ухмыльнулся Фред, — но мы уже выяснили, что тебе со мной классно, так что это, считай, бонус. Денег и свободного времени у тебя будет больше — хочешь книжки читай, как ты любишь, хочешь еще что. Матильда — это мою девушку так зовут — не вредная, издеваться не будет.

— Спасибо за предложение, мистер Томас, — откликнулась она.

— Ой, давай наедине по имени или «племянник», — не чужие люди же, мне так больше нравится.

— Хорошо...Фред. Но у меня жесткий контракт с Хогвартсом еще на семь лет. Так что я не могу согласиться на твое предложение, каким бы заманчивым оно не было. — Произнесла Гермиона. Она и сама не знала, согласилась бы она, если бы могла. Это предложение вызывало внутри нее чувство жгучего стыда — сын Джинни хотел нанять ее как личную шлюху-служанку. Но возможность покинуть опостылевшие за два десятилетия стены замка могла бы показаться ей привлекательной. Ведь в этих стенах она была, откровенно говоря, общественной шлюхой.

— Контракт это понятно, — кивнул Фред, — у всех грязнокровок жесткие контракты. Но любой контракт можно выкупить. Все так делают. Постоянно ими торгуют.

— С моим контрактом возможны сложности, — пожала плечами Гермиона. — Ведь я, как ты сам сказал, экземпляр эксклюзивный. Я тут, в некотором роде, отбываю срок.

— Все можно решить, — махнул рукой парень, — если есть деньги и связи. А у будущего тестя, да и у мамы, они есть. Ты главное подумай, или сама не против. То есть, я бы хотел, чтобы это было и твое желание, а не просто мой выкуп контракта.

— Хорошо, я подумаю, — кивнула Гермиона. И от того, что в глубине души она действительно допускает возможность подумать, стало еще горше. Как низко она пала, почти готовая добровольно продать себя в рабство этому юнцу. — А жена-то твоя будущая не против?

— Матильда? Нет конечно. Мы с ней говорили об этом. Ну, не о тебе, а о том чтобы выкупить контракт какой-то твоей студентки. Матильда говорит, что я слишком темпераментный, и что я ее заезжу, если она будет одна. Так что лучше подходящую грязнокровку в дом взять, чем я буду шляться непонятно где и с кем. Да и вообще, это ведь куда приятнее и выгоднее, чем домового эльфа покупать, верно? Не только помощь по дому, но и секс. А теперь-то мне ясно, что ты куда умелее этих сопливых студенток-грязнокровок. Так что уж лучше я тебя найму, чем их контракты выкупать. Подумай над этим, тетя Гермиона.

— Обязательно, племянничек.

Фред ухмыльнулся, подобрал свою мантию, вежливо попрощался и, напевая какую-то бодрую мелодию, выскочил за дверь, полный жизни и глубокого, не скрываемого удовлетворения.

Гермиона осталась сидеть. Тело её отзывалось каскадом мелких, стыдных ощущений. Внутренняя поверхность бёдер дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Вход во влагалище был горячий и припухший, из него вытекала струйка спермы и её соков.

Ее душа была вывернута наизнанку, опозорена. Её тело ведь не просто откликнулось на него – оно ликовало, предавая всё, что было ей дорого, с мощью, которой она сама от себя не ожидала. Это было хуже, чем любое изнасилование, хуже любой пытки. Это была добровольная, пусть и вынужденная физиологией, капитуляция. Она не просто была использована. Она кончила. Бурно, безудержно, искренне. Под сыном Джинни. Её лучшей подруги, которая нашла свое место в этом безумном перевернутом мире. И теперь он предлагал ей... будущее. Он планировал её, как планируют мебель. Вписывал в свой быт, в свой брак, в свою связь с ещё одной семьёй из прошлого. И в этой чудовищной перспективе была леденящая душу логика. Он был практичен. Как его мать. Как все они в этом новом мире.

Самое ужасное, что если мыслить рационально, ей следовало бы принять предложение Фреда. Да, тогда она стала бы принадлежать ему и его молодой жене. Стала бы их шлюхой. Но не лучше ли сосать один член и лизать одну киску, чем быть шлюхой для сотен студентов, каковой она сейчас и является фактически, как бы там ее должность не называлась официально? Гермиону корежило от этих мыслей, от того, что она хотя бы на мгновенье допускает возможность согласиться. С текущим контрактом она может оправдывать себя тем, что у нее просто не было другого выбора, альтернативой была смерть под пытками. Но если она согласиться на предложение сына Джинни, это будет ее осознанное, добровольное решение. Это будет значить, что от Гермионы Грейнджер не осталось ничего. Осталась только шлюха-грязнокровка, желающая найти себе подходящего хозяина.

Через пару минут Гермиона все-таки почистила себя заклинанием и снова встала на четвереньки на столике. Время "практических занятий" еще не закончилось. Внешне она была спокойна, но внутри она выла от стыда.

***

Тишина после ухода Фреда была гнетущей, стрелки на часах, казалось, замерли и едва двигалась. Время тянулось как патока. Наконец, дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, будто её вышибали плечом.

В проёме стоял он. Фабиан Уизли. Его волосы были грязно-рыжими, словно выцветшие на солнце полотнища. Он был коренаст, тяжёл костью, с широкими плечами, на которых криво сидела мантия. От него доносился легкий запах виски. Но лицо... лицо заставило внутренности Гермионы похолодеть. Широкий лоб, веснушки, линия челюсти — всё кричало о Роне. Глаза и губы достались ему от матери, от Лаванды Браун.

Эти голубые глаза, такие знакомые и такие чужие, смотрели на неё с леденящим презрением. Губы сейчас были тонко и криво изогнуты. В этом лице жил призрак её лучшего друга, но душа, смотревшая на неё изнутри, была абсолютно иной, чужеродной и враждебной. Мысль пронзила её, острая и быстрая, как удар ножом: «Рон. О, Рон... Это твои гены. Твоя кровь течёт в этом... в этом существе, которое смотрит на меня как на грязь. Ты позволил этому случиться.» Он был порождением нового мира, и он стоял здесь, на пороге её личного ада, с таким предвкушением в глазах, что её сердце, казалось, остановилось на мгновение.

Он вошёл, хлопнув дверью, и его голубые глаза сразу прилипли к ней, к её обнажённой, поставленной в позу скотины, спине.

— О-о-о, — протянул он низким, гнусавым голосом, полным сладковатой гадости. — Кого я вижу. Великая Гермиона Грейнджер. Наконец-то в своей единственно правильной ипостаси. Голая жопа кверху. Ждущая, чтобы её использовали. Ну что, «профессор», соскучилась по настоящим урокам? По урокам покорности?

Он медленно обошёл столик, его грязные, неухоженные ботинки громко стучали по камню. Он остановился прямо перед её лицом, так близко, что она видела каждую потёртость на коже ботинок и каждую чёрточку презрения на его лице.

— Мама тебе передаёт привет, — выдохнул он. — Настоятельный. Говорит: «Напомни той умной суке, где её настоящее место». Она тебя, знаешь ли, до сих пор ненавидит. Сквозь все эти годы. Ты, оказывается, ей всю жизнь покоя не давала. Своим видом. Своими этими... книжками и нотациями. И тем, как ты крутилась вокруг моего отца. Ревновала, представляешь? — Он фыркнул, и в этом звуке было столько ядовитого торжества, что у Гермионы похолодели пальцы. — Сейчас-то она, конечно, понимает, как это было глупо.

Он не стал медлить. Резко, со всего размаха, он шлёпнул её по правой ягодице, прямо по клейму. Удар был сильным, звонким, оставляющим не просто жгучую боль, а клеймо позора поверх другого клейма. Её тело дёрнулось.

— Вот твоё место, — прошипел он, наклоняясь, и его губы почти коснулись её уха. — Помечено. Для моего использования.

Он расстегнул ширинку. Его член был средним по длине, но толстым, уже напряжённым. Он плюнул себе в ладонь, грубо смазал головку и приставил к её анальному отверстию. Затем был резкий напор, заставивший её вздрогнуть всем телом. Он не стал входить медленно. Он рванул бёдрами вперёд, протолкнув внутрь сразу несколько сантиметров толстого члена. Острая боль пронзила её, заставив сдавленно вскрикнуть. Её мышцы, хоть и выдрессированные, спазмировали от неожиданности и грубости, но он, не обращая внимания, продолжил давить, пока не вошёл до конца. Его лобковая кость упёрлась в неё, а ее дыхание перехватило от чувства унизительной, болезненной заполненности.

— Ишь, как легко, — проворчал он, и в его голосе послышалось разочарование. — Почему бы?

— Перед вашим приходом, мистер Уизли, я применила специальное заклинание, которое смазывает анальное отверстие, расслабляет мышцы и облегчает проникновение. Применение рекомендовано для удобства студентов во время практических занятий. — Тихо ответила Гермиона.

—О, так ты подготовленная шлюха! — окатил ее парень волной злорадства. — Видать, часто тебя в задницу ебут, профессор? Отвечай.

— Часто, — тихо ответила Гермиона.

— Что часто? Дай полный ответ, профессор Грейнджер! И погромче, — рассмеялся Фабиан.

— Меня часто ебут в задницу! — вынужденно выкрикнула Гермиона, внутри сгорая от стыда.

— Вот и правильно! — рассмеялся парень, — грязнокровкам задницы и нужны, чтобы их трахать. Вот и я начну.

И он начал утверждаться. Начал яростно долбить её, каждый толчок отдавался глухой, неприятной болью глубоко внутри, растягивая и натирая чувствительные ткани, несмотря на смазку. Его движения были не столько порывистыми, сколько утробно-грубыми; он вгонял себя так, будто хотел пробить её насквозь.

— Ну что, умница? — его дыхание стало хриплым от усилия. — Говори, куда я тебя ебу? Точными словами.

Она молчала, стиснув зубы.

— Отвечай, шлюха! — он сильно ударил ее по левой ягодице, не останавливая движений. — Куда?

— В... в задницу, — выдавила она.

— В жопу! — проревел он, вгоняя себя глубже. — Твоя жопа — дырка для члена! Повтори!

— Моя жопа... дырка для члена, — эхом отозвался её голос, плоский и безжизненный.

Яйца его с силой, почти болезненно шлёпались о её промежность, и от этого постоянного, тупого воздействия боль смешивалась с тем предательским теплом, что ползло из глубины. От этих грубых, ритмичных ударов мошонкой по её чувствительным губам и клитору, по телу, вопреки всем запретам души и воли, ползла тёплая, липкая волна легкого возбуждения. Это была чистая физиология, воздействие татуировки, животный отклик нервных окончаний. Кровь, предательски, прилила к тканям, которые он даже не трогал напрямую. Влагалище, пустое и игнорируемое, откликнулось на удары по нему снаружи пульсацией, выделением смазки, которую она ненавидела. Это было хуже боли. Это было доказательство того, что её тело больше не принадлежало ей, что оно было запрограммировано отзываться даже на такое — на унижение, исполняемое сыном её лучшего друга. Внутри всё сжалось от ненависти — к нему, к миру, но больше всего — к себе, к этому предательскому сосуду из плоти, который даже сейчас, в самый унизительный момент, мог изменять ей.

— А твой отец-магл знает, чем его дочь занимается? — ядовито спросил он, шлепая её по клейму. — Что его девочка стала универсальной дыркой для студентов? Отвечай!

— Нет... — шепотом ответила Гермиона.

— Громче! Не знает? Или знает и гордиться?!

— Не знает! — выкрикнула она, чувствуя, как от этих слов сжимается горло.

— Правильно. Потому что он — животное. Как и ты. Животным не положено ничего знать. Только принимать. Чувствуешь, как принимаешь? Чувствуешь? — Его голос, хриплый от усилия, врезался в её сознание. Он, казалось, упивался каждой деталью. — Чувствуешь, как сын Рона Уизли ебет тебя в жопу? Он, наверное, и мечтать не мог о таком, а? Сидел, вздыхал по "умной" грязнокровке, а я вот... я просто пришёл и взял. Потому что могу.

Он снова сильно шлёпнул её по заднице, не сбавляя темпа.

— Мама говорила, ты всегда задирала нос, — продолжал он, его дыхание становилось прерывистым, но слова лились, как из бочки со злобой. — Считала себя лучше всех. А теперь? Теперь ты — дырка. Удобная, тёплая дырка, в которую я воткнул свой член. И знаешь что? Мне это нравится. Очень.

Его упоение властью было почти осязаемым. Он наслаждался не просто сексом, а символикой акта: он, сын чистокровной матери и отца, ставших на сторону победителей, или, как минимум, не сопротивлявшихся новой власти. И теперь он трахал ту самую Гермиону Грейнджер, самую умную ведьму за последние сто лет, легенду сопротивления, предмет ревности его матери.

— Скажи, — его голос стал притворно-задумчивым, хотя движения не теряли ярости. — Мой отец... он хоть раз попробовал вот так, по-настоящему? Выебать тебя в жопу, как животное?

Она молчала, ненавидя этот разговор.

— Отвечай, шлюха! Он трахал тебя в задницу? Да или нет?

— Нет... — выдохнула она, чувствуя, как каждое слово оскверняет память о юности.

— То-то же! — с торжеством выдохнул Фабиан. — Он был слюнтяй. Слабак. Боялся запачкаться о грязнокровку по-настоящему. А я не боюсь. Скажи теперь, чей член лучше? Чей член показывает тебе твоё настоящее место?

Он вогнал себя глубже, с особой, демонстративной силой. Перехватил ее за внутреннюю поверхность бедер, у промежности. Притянул к себе сильнее. Её тело вздрогнуло от боли.

— Твой... — прошептала она, подчиняясь. — Твой член... лучше.

— Громче! Кто лучше?

— Твой член лучше! — выкрикнула она, и внутри что-то окончательно надломилось.

— Вот именно, — удовлетворённо прошипел он. — И никогда этого не забывай.

Его слова смешивались со звуком ударов плоти о плоть, с его тяжёлым дыханием. Он шлёпал её снова, то по одной ягодице, то по другой, будто отбивая такт своего торжества. Гермиона пыталась уйти в себя, в ту пустоту, где не было ни чувств, ни мыслей, но его голос, его прикосновения, это мерзкое тепло внизу живота — всё возвращало её в кошмар.

И тогда, когда его движения стали совсем хаотичными, а дыхание прерывистым, его правая рука, липкая от пота, впилась в её каштановые волосы у затылка. Он грубо, с силой потянул на себя.

— Выше! — хрипло скомандовал он.

Боль в коже головы заставила её вскрикнуть. Он тянул, вынуждая её спину выгнуться, изменить позу. Острая боль в корнях волос смешалась с тяжестью внизу живота. Она оказалась стоящей на коленях, но с его членом, всё ещё глубоко в её жопе, и эта новая поза выкручивала таз, растягивая мышцы ещё болезненней. Казалось, он теперь проникал не просто в неё, а сквозь неё. Эта поза была ещё более унизительной, ещё более подчиненной — выставленной, изогнутой, полностью открытой. Он теперь полностью владел её телом, дирижировал им, как кукловод обездвиженной марионеткой.

— Вот так... вот так, шлюха, — задыхаясь, прошипел он.

И он, держа её за волосы, начал вгонять в неё свой член с новой, финальной яростью. Короткие, глубокие, утробные толчки, каждый из которых достигал предела. Он стремился не к её удовольствию, даже не к своей разрядке, а к тому, чтобы оставить свой след как можно глубже. Его левая рука, липкая и горячая, резко опустилась на её лобок, прямо на татуировку «Грязнокровка». А затем он вжал всю ладонь ей в промежность, прижимая её тело к своему со всей силы. Пальцы впились в её плоть, задевая предательски влажные губы её киски. Это было последнее, окончательное нарушение границ — его рука, его власть, маркирующая её самое интимное место в момент наивысшего унижения. Он притянул её к себе, стараясь почти слиться с ней, вогнать свой член до основания.

С низким, победным рыком он вжался в неё в последний раз, пригвоздив её к себе этой грубой хваткой на лобке. Он затолкнул свой член как можно глубже и излился. Гермиона почувствовала его сперму глубоко в своём кишечнике. Это было отвратительно, окончательно и метафорично до омерзения: он заливал её изнутри своей сущностью, своим презрением, своим правом. Это был акт пометки территории на самом примитивном, биологическом уровне. Самый унизительный.

Он замер так, всё ещё держа её за волосы и вжимая ладонь в её лобок, его тяжёлое, прерывистое дыхание било ей в спину. Гермиона чувствовала, как его член медленно спадает внутри неё. Затем, медленно, он вытащил свой залитый спермой и слизью член.

Он отпустил её волосы, убрал руку с её лобка, и она опустилась на столик.

Но затем он наклонился. Взяв свой мокрый член в руку, он приложил его к её волосам и начал вытирать. Медленно, с тщательностью, он проводил им по её прядям, смазывая их своей спермой и смазкой. Пряди слипались, тяжелея от липкой жидкости. Отвратительный, резкий запах ударил ей в нос.

— Ну что ж, — произнёс он с глухим, довольным выдохом, разглядывая свою работу. — Пригодны хоть на что-то твои пышные волосы. Хорошо грязь вытирают. Скажи, профессор, нравится тебе? Нравится, когда твои волосы служат тряпкой для члена?

Она молчала, уткнувшись лицом в ткань столика.

— Я спросил! — он резко дёрнул её за испачканную прядь.

— Нравится... — выдавила она.

— Что нравится?

— Нравится... что мои волосы служат тряпкой... — её голос был безжизненным.

— Для члена! Договаривай!

—. ..служат тряпкой для члена. — Повторила она.

Отступив на шаг, он, поправляя мантию, бросил презрительный взгляд на её согбенную фигуру. Его рука снова взметнулась и опустилась на её ягодицу с сильным, звучным шлепком, будто ставя точку в одном акте и начиная другой.

— А теперь, профессор Грейнджер, встань. В полный рост. Ноги на ширине плеч. Хочу на тебя посмотреть как следует.

Приказ, отданный тем же тоном, каким он мог бы требовать передать учебник, заставил её тело двигаться на автопилоте. Боль, липкость, стыд — всё это отступило перед ледяным мандатом Контракта и выученной покорностью. Она медленно, с трудом, сползла со столика и встала на дрожащие ноги. Она расставила ноги, как ей приказали, чувствуя, как воздух свободно гуляет между её бёдрами. Она стояла — голая, запачканная, дрожащая, с растрёпанными, липкими от его семени волосами — и ждала следующего приказа.

Фабиан оценивающе осмотрел её, его взгляд, тяжёлый и влажный, прополз от её лица вниз.

— Неплохо, — пробормотал он, и его глаза остановились на её груди. — Теперь... приподними сиськи. Ладонями. И улыбнись. Покажи, как тебе нравится быть полезной.

Внутри Гермионы что-то окончательно застыло, превратившись в лёд. Это был уже не просто акт насилия, а тщательно поставленный спектакль поругания, где она должна была стать соучастницей. Её руки медленно поднялись. Ладони скользнули под тяжёлую, чувствительную грудь, приподняли её, представив взору. Прикосновение к собственной, осквернённой плоти было ещё одним слоем унижения. Сосок, тронутый холодным воздухом, напрягся, и это физиологическое предательство заставило её содрогнуться. А затем нужно было улыбнуться.

Её лицо, застывшая маска отрешенности, дрогнуло. Уголки губ потянулись вверх. Не искажённая гримаса, а ровная, почти естественная с виду улыбка. Вымученная, пустая, но со стороны выглядевшая как покорная, даже благодарная усмешка. Это был не просто навык. Это была смерть. Смерть последних остатков её гордости, умирающей с этой улыбкой на лице. Этот навык — улыбаться, когда внутри выжжено всё, — был, возможно, самым страшным из всех, что она приобрела за эти годы.

— Вот это да, — прошипел Фабиан, и в его голосе зазвенела неподдельная, ликующая радость. Он достал из кармана мантии небольшую, изящную колдокамеру. — Просто прелесть. Мама будет в восторге. Скажи, профессор, ты благодарна? Благодарна за то, что такой уважаемый чистокровный студент, сын твоего старого друга, удостоил тебя своим вниманием? Благодарна грязнокровная шлюха, профессор шлюх?

Она стояла, держа в ладонях грудь, с улыбкой на лице. Её разум был пуст. Её воля сломлена.

— Да... — прошептала она.

— Да что?

— Да... я благодарна...

— Громче! Полностью! «Я, грязнокровная шлюха Гермиона Грейнджер...» и так далее, —подсказал он сладким голосом.

— Я, грязнокровная шлюха Гермиона Грейнджер, профессор шлюх, благодарна за внимание ко мне со стороны уважаемого чистокровного студента, мистера Фабиана Уизли, сына моего старого друга. — Эхом отозвался её голос.

Щелчок затвора прозвучал негромко, но для Гермионы он был громче любого заклинания. Вспышка на мгновение ослепила её, выжгла сетчатку этим образом окончательного падения. Она чувствовала, как на её лице застывает эта улыбка-маска, как руки держат её собственную грудь, как липкие волосы лежат на плечах, как между бёдер чётко видна татуировка «Грязнокровка». Этот кадр навсегда запечатлел не просто насилие, а её капитуляцию. Её согласие. Её благодарность.

— Прекрасно, — сказал он, пряча камеру обратно, его лицо сияло торжеством. Он не просто выебал мамину обидчицу. Он заставил её улыбаться своему позору, благодарить за него и сохранил это. — Обязательно покажу маме. Думаю, она, наконец, сможет спать спокойно. Увидев, во что превратилась великая Гермиона Грейнджер и как мило она теперь улыбается. А может, и отцу покажу. Чтобы тоже знал, какая на самом деле его школьная грязнокровка. Точно, сделаю для него, дубликат этого снимка. А то он в столе хранит старые школьные колдографии. Будет ему для коллекции.

Он убрал камеру в карман и, не оглядываясь, вышел. Дверь захлопнулась.

Гермиона осталась стоять посреди комнаты в той же позе, с поднятой грудью и застывшей на лице улыбкой. Только когда звук его шагов окончательно затих вдали, её руки опустились, а улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь гладкую, пустую маску. Её тело, потеряв последние силы, рухнуло на колени, а затем повалилось на холодный каменный пол.

Она лежала, не в силах пошевелиться. Но физические ощущения тонули в море стыда. Он заставил её улыбаться. Он заставил её благодарить. Как будто ей и вправду это нравилось. Сын Рона не просто изнасиловал её. Он еще и сделал из её сломленного достоинства сувенир.

В душе у Гермионы не осталось ни одного светлого воспоминания, которое не было бы сейчас осквернено, изнасиловано, обгажено. Сын Рона. Пришёл и сделал с ней самое отвратительное, что мог, сопроводив это словами его жены, этой мелкой, победившей Лаванды. Это был последний гвоздь. Последняя капля. Больше не было ничего. Ни одного уголка в душе, куда можно было бы отступить.

Когда время занятий истекло, она потащилась в свою комнату. Ритуал очищения в душевой был выполнен безупречно, механически. Она легла на кровать и уставилась в темноту, не чувствуя больше даже слёз.

Дети её друзей.

Фред, сын Джинни. Весёлый, страстный. Он приходил к ней, как на увлекательную игру.

Фабиан, сын Рона и Лаванды. Носитель мелкой, унаследованной злобы, пришедший не просто использовать, но и осквернить, растоптать, превратить память в грязь.

Оба пришли. Оба увидели в ней только одно. И оба, каждый по-своему, добили то немногое, что ещё оставалось от ее прежней личности.

Если дети тех, кого она любила, могут так легко, так радостно или так злобно принять этот порядок вещей, если сама память искажена, изнасилована и превращена в повод для жестокости — значит, в этом мире не осталось ничего, что стоило бы спасать. Ничего доброго. Ничего святого. Ни надежды, ни искупления. Только грязь, боль и осквернение.

Этот мир, породивший таких детей, мир, где Фред Томас-Уизли может с азартом трахать «тётю Гермиону», а Фабиан Уизли — с ненавистью напоминать ей о её «месте в грязи», не должен существовать.

Не должен.

И если его нельзя исправить, его можно только уничтожить. Мысль, чудовищная и кристально ясная, застыла в её сознании. Пламя абсолютной, беспощадной решимости разгорелось в глубине её выжженных глаз. Решимости стереть с лица земли этот мир, даже если это будет её последним действием. Потому что терпеть больше незачем. Осталась только месть. Вселенская, тотальная месть. Миру, сломавшему её. Миру, растлившему всё, что она любила. Миру, который больше не заслуживал права на жизнь.