1. Адрес

Суббота в подмосковье была серой, как грязная вата. Олег стоял у подъезда типовой девятиэтажки в спальном районе. Навигатор в телефоне показывал: "Вы прибыли".

Адрес пришел смской полчаса назад. Без пояснений. Просто улица, дом, квартира, код домофона. Олег чувствовал себя вором, который пришел сдаваться полиции. Он соврал Марине про склад, надел старые джинсы и свитер, который жена давно хотела выбросить (он специально достал его из пакета «на дачу»).Сердце стучало где-то в горле. Что его ждет там, за железной дверью? Домофон пискнул сразу, стоило набрать цифры. Никто не спросил "кто?". Дверь просто открылась, впуская его в пахнущий кошками подъезд.Лифт не работал. Он поднимался на седьмой этаж пешком, считая пролеты, и с каждым этажом его решимость таяла. Зачем он здесь? Взрослый мужик, начальник отдела, идет к незнакомой тетке разгребать хлам. Это безумие. Дверь квартиры была обита дерматином, из которого торчали шляпки гвоздей, перетянутые леской.Он нажал на звонок. Звук был резким, дребезжащим.За дверью послышались шаркающие шаги. Щелкнул замок.

Ирина стояла на пороге.Она была в домашнем халате — старом, байковом, в цветочек, застегнутом под горло. На ногах — шерстяные носки. Лицо без косметики казалось еще более тяжелым и серым, чем в электричке.Она окинула его взглядом с головы до ног, задержавшись на старом свитере.

— Пришел, — констатировала она без улыбки. — Обувь снимай на коврике. В квартиру грязь не тащи.

Олег послушно разулся. Его носки ступили на истертый линолеум коридора.В квартире пахло старостью. Смесь лекарств, пыли, жареного лука и чего-то сладковатого, тленного.Из глубины квартиры донесся капризный, старческий голос:

— Ира! Кто там? Опять из собеса?

Ирина поморщилась, крикнула в сторону закрытой двери:

— Нет, мам! Рабочий пришел. Антресоль чинить. Спи!

Она повернулась к Олегу.

— Тише будь. Мать только уснула. Разбудишь — убью.

2. Верхний ярус

Кухня была крошечной. Стол, застеленный клеенкой, газовая плита с желтыми потеками, и под самым потолком — дверцы антресоли, закрашенные масляной краской.

— Вот, — Ирина ткнула пальцем вверх. — Там завал. Лет десять никто не лазил. Надо всё достать, перебрать. Пыль вытереть. Хлам — в мусорные мешки.

Она указала на шаткую деревянную табуретку.

— Лезь.

Олег посмотрел на табуретку, потом на Ирину.

— А стремянки нет?

— Была бы стремянка, я бы сама полезла, — отрезала она. — Лезь, говорю. Не развалишься.

Он полез. Табуретка скрипнула под его весом. Он оказался головой почти у потолка, где воздух был спертым и жарким.Открыл дверцы. В нос ударил запах слежавшейся пыли и нафталина. Темнота.

— Фонарик на телефоне включи, — скомандовала Ирина снизу.

Она села за стол, сложив руки на груди, как надсмотрщик. Олег включил свет. Луч выхватил из темноты нагромождение вещей: перевязанные бечевкой пачки газет "Труд" за 1998 год, коробки из-под обуви, какие-то тряпки, сломанный вентилятор.Это был археологический слой чужой жизни.

— Доставай по одному, — голос Ирины звучал глухо. — И не пыли мне тут.

Олег начал работу. Он вытаскивал пыльные свертки, передавал их вниз. Ирина принимала их брезгливо, двумя пальцами.

— Газеты — в мусор. Банки — в мойку. Это что? Старая шапка Валерки? Господи, моль сожрала... В мусор.

Олег потел. Пыль забивалась в нос, в глаза, оседала на лице серой маской. Свитер кололся. Спина ныла.Но он чувствовал странный кайф. Это была честная, тупая работа. Он не принимал решений. Он был просто механизмом, манипулятором, который выполняет команды оператора.

— Быстрее, — подгоняла она. — Копаешься, как жук в навозе.

— Ира! — снова голос из комнаты. — Ира, утку принеси!

Ирина закатила глаза, тяжело вздохнула.

— Стой там. Не шевелись, — бросила она Олегу и ушла в комнату.

Олег остался один на табуретке, под потолком, с коробкой старых елочных игрушек в руках.Он слышал, как за стеной Ирина что-то говорит матери — ласково, но с раздражением. Слышал звон судна.Это была изнанка жизни. Неприглядная, пахнущая мочой и старостью. И он, чужой мужик, был теперь частью этой изнанки.

3. Находка

Ирина вернулась через пять минут, злая, с красными пятнами на щеках.

— Продолжаем. Чего замер?

Олег потянулся в самый дальний угол антресоли. Рука нащупала что-то твердое, плоское. Книга? Нет, альбом.Он потянул предмет на себя. Тяжелый, бархатный фотоальбом, с которого хлопьями летела пыль.

— Тут альбом, — сказал он, собираясь передать его вниз.

Ирина вдруг изменилась в лице.

— Какой альбом? Дай сюда!

Она почти выхватила его из рук Олега. Раскрыла наугад.Олег успел заметить сверху черно-белые фото. Молодая женщина, смеющаяся, в легком платье, на фоне моря. У неё были длинные волосы и дерзкий взгляд.Ирина захлопнула альбом. Руки у неё дрожали.

— Это... не надо в мусор. Это положи на стол. Олег посмотрел на неё сверху вниз. Впервые он видел её не монументальной скалой, а растерянной.

— Это вы? — спросил он тихо. — На фото?

— Не твое дело! — рявкнула она, но голос сорвался. — Работай давай! Болтаешь много.

Она прижала альбом к груди, словно защищая его от Олега, от пыли, от времени.Олег отвернулся к недрам антресоли, но внутри что-то щелкнуло. Он понял: там, в этом бархатном переплете, заперта та Ирина, которая еще не стала "архивариусом". Та, которая умела смеяться. И сейчас он, копаясь в её грязном белье (буквально), прикоснулся к её душе. Он потянулся за следующим предметом. Старая, ржавая коробка из-под печенья. Тяжелая.Он потянул её на себя. Крышка, не закрепленная скотчем, съехала.Сверху посыпались пуговицы, катушки ниток, иголки.Металлический дождь. Дзынь! Дзынь!Пуговицы застучали по полу, по столу, закатились под плиту.Грохот в тишине квартиры показался взрывом.

— Ты что наделал?! — Ирина вскочила, альбом полетел на стул. — Рукожопый! Я же просила!

За стеной проснулась мать:

— Ира! Что там падает?! Воры?! Ира, милицию зови!

— Мама, тихо! Кот уронил! — заорала Ирина, и тут же повернулась к Олегу. Её лицо исказилось от ярости. Она схватила со стола первое, что попалось под руку — влажную тряпку, которой протирала банки.

Олег стоял на табуретке, оцепенев от ужаса, не в силах сдвинуться.Ирина замахнулась.Тяжелая, мокрая, холодная тряпка хлестнула его по ногам, по джинсам.

— Слезай! Слезай немедленно, идиот! Собирай всё! Каждую пуговицу!

Удар был не сильным, но унизительным. Грязная вода брызнула на брюки.Олег не обиделся. Не разозлился.Его накрыло горячей волной стыда и... благодарности.Он заслужил. Он накосячил. Его наказали. Мир был прост и понятен. Он неуклюже спрыгнул с табуретки, едва не подвернув ногу, и тут же упал на колени.

— Простите... Я сейчас... Я все соберу...

Он ползал по линолеуму, выковыривая пуговицы из щелей. Его руки тряслись.Ирина стояла над ним, тяжело дыша. Тряпка все еще была у неё в руке. С неё капала серая вода. Она смотрела на его макушку, на его сутулую спину, обтянутую старым свитером. Он ползал у её ног, собирая её старый хлам, и бормотал извинения.Злость ушла так же внезапно, как и пришла. Осталась густая, темная власть.Она могла сейчас ударить его по лицу этой тряпкой. Могла пнуть. Могла выгнать.Он все стерпит.

— Ползи к плите, — сказала она тихо. — Там красная закатилась. Достань.

Олег покорно пополз. Он распластался животом на грязном полу, шаря рукой под плитой, вымазываясь в вековой пыли и жире.Он нашел пуговицу. Вылез, сел на пятки, протянул ей находку на грязной ладони.

— Вот. Ирина смотрела на него. На его лице была серая полоса сажи. Волосы взъерошены. В глазах — мольба и обожание.Она медленно взяла пуговицу с его ладони. Их пальцы соприкоснулись. Его — горячие и влажные, её — сухие и холодные.

— Встань, — сказала она, отбрасывая тряпку в раковину. — Умойся. На тебя смотреть страшно. Чучело.

4. Чай без сахара

Через полчаса работа была закончена. Антресоль зияла чистотой. Хлам был упакован в черные мешки и выставлен в коридор.Олег умылся над кухонной раковиной, вытирая лицо жестким вафельным полотенцем, которое пахло хозяйственным мылом. Он сидел на табуретке (той самой), ожидая вердикта.Ирина поставила перед ним чашку чая. Чай был дешевый, в пакетике, едва заваренный. Рядом на блюдце лежали две сушки.

— Сахара нет, — сказала она, садясь напротив. — Тебе и не надо. Ты на диете.

Олег взял чашку двумя руками, грея пальцы.

— Спасибо.Он грыз твердую, безвкусную сушку, и ему казалось, что это самая вкусная еда в мире. Это была еда, которую он заработал.Ирина молча смотрела, как он ест. Она уже успокоилась, снова стала той самой "теткой из электрички", но теперь между ними была тайна. Тайна красной пуговицы и мокрой тряпки.

— Мешки сам на помойку вынесешь, когда пойдешь, — сказала она деловито. — И вот еще что.

Она пододвинула к нему листок бумаги, вырванный из тетради в клеточку.

— Это список. Купишь в аптеке. Маме нужно. У меня спина болит таскать. В понедельник привезешь в электричку.

Олег пробежал глазами список: памперсы для взрослых, мазь от пролежней, какие-то таблетки.Это было интимно. Грязно. Дорого.

— Хорошо, — сказал он. — Я куплю.

Он встал, чувствуя приятную ломоту во всем теле.

— Иди уже, — она махнула рукой, не вставая. — Жена, небось, обыскалась своего "работника".

В дверях, уже обуваясь, он оглянулся.

— Ирина... Сергеевна? (Он впервые назвал отчество, угадав его или увидев на квитанциях).

— Чего тебе?

— А можно... в следующий раз... еще что-нибудь починить?

Ирина усмехнулась. Криво, одним уголком рта.

— Посмотрим на твое поведение. Иди. И мешки не забудь.

Олег вышел в холодный вечер, таща два огромных мешка с мусором. Он шел к помойке, улыбаясь как идиот. Он был грязный, уставший, но он чувствовал себя живым. Он был нужен. Он был частью её системы. Он был в Папке.