Сэр Элдрик был воплощением рыцарской доблести на турнирном поле, где воздух был густ от запаха пота, конского мыла и раскаленного металла. Его доспехи, отполированные до зеркального блеска оруженосцем, сверкали на солнце, а копье било без промаха. Но стоило ему снять шлем, тяжелый от духоты и тяжелого дыхания, и оказаться в блестящем, пропитанном ароматами воска, дорогих духов и жареного мяса зале королевского замка, его уверенность таяла, как утренний туман над болотами. Он терялся среди изящных речей, заученных по рыцарским романам, и сложных танцев, где каждый шаг был регламентирован. Его собственные шутки, рожденные в грубой солдатской среде, часто звучали среди шелков и бархата грубо и неуместно.

Однажды на великом осеннем балу, устроенном в честь сбора урожая, когда гобелены на стенах изображали сцены охоты, а на дубовых столах ломились от дичи и фруктов, его взгляд приковала леди Изабелла. Она была подобна луне в звездную ночь — холодная, прекрасная и недосягаемая. Её серебристое платье, расшитое жемчугом, шуршало тише шепота, а улыбка была настолько редкой и ценной, что придворные готовы были на все, чтобы её увидеть. Сердце Элдрика забилось чаще, как перед самой опасной схваткой. Он решил подойти и блеснуть остроумием.

Подойдя с поклоном, который вышел несколько неуклюжим из-за привычки кланяться в латах, он произнес заготовленную фразу:

— Миледи, ваша красота затмевает свечи в этом зале. Боюсь, мы скоро окажемся в полной темноте!

Он имел в виду комплимент, но от волнения слова вышли плоскими и насмешливыми. Придворные вокруг замерли, их лица застыли в масках ожидания скандала. Леди Изабелла медленно повернула к нему голову. Её глаза, синие, как зимнее небо, сузились.

— Вы хотите сказать, сэр, что моя внешность столь неприятна, что гасит свет? — её голос был тихим и острым, как лезвие кинжала. — Или это столь убогая попытка пошутить, что свету стыдно сиять рядом с ней?

Элдрик попытался поправиться, но лишь запутался еще больше, пробормотав что-то о том, что «тьма тоже может быть прекрасна». Леди Изабелла, не удостоив его больше взглядом, развернулась, и шелест её платья прозвучал как приговор, и направилась к королю.

На следующее утро Элдрика вызвали в тронный зал. Король, восседавший на дубовом троне, инкрустированном слоновой костью, благоволивший к храброму рыцарю, был суров. Рядом стоял королевский палач, могучий детина в кожаном фартуке, чье лицо скрывал капюшон.

— Сэр Элдрик, леди Изабелла пожаловалась, что вы публично оскорбили её достоинство. Рыцарская честь обязывает меня свершить правосудие. В назидание вам и другим болванам в рыцарских доспехах, вы получите двадцать ударов розгами.

Приговор был суров и унизителен. Элдрика подвели к специальной скамье для наказаний, стоявшей на каменном полу. С него стащили штаны, обнажив мускулистые, привыкшие к седлу ягодицы. Королевский палач, не говоря ни слова, выбрал из ведра с соленой водой, где они вымачивались для гибкости и крепости, толстый, длинный прут. Он свистнул в воздухе, пробуя его.

Первый удар обрушился на плоть с противным, влажным шлепком. Острая, жгучая боль пронзила Элдрика, заставив его сжать зубы. Второй удар, третий... С каждым новым ударом на его коже вспухали багровые полосы. Он смотрел в каменную кладку пола, стараясь не кричать, но сдавленный стон все же вырвался из его губ. Самым горьким было увидеть в толпе зевак бледное, бесстрастное лицо леди Изабеллы, холодным взором взиравшей на его унижение, пока палач методично исполнял приговор. Физическая боль от розог была ничтожна по сравнению с жгучим стыдом и осознанием собственной глупости.

Но именно в этот унизительный миг, когда его тело горело от боли, а душа — от позора, к Элдрику пришло прозрение. Он понял, что его неуклюжая шутка была не просто ошибкой, а проявлением глупости и неуважения к той, кого он желал восхищаться. Когда его отвязали от скамьи, он, не обращая внимания на насмешки и шепот, превозмогая боль, подполз к леди Изабелле на коленях. Он склонился к её маленьким туфелькам из сафьяна, тонким и изящным, как и их хозяйка.

— Миледи, — его голос был хриплым, но твердым. — Я был слепым ослом. Вы были правы — моя шутка была убогой, а поведение — недостойным. Я не прошу прощения, ибо не заслужил его. Но я прошу милости. Позвольте мне искупить вину. Станьте моей Госпожой, владычицей моего сердца и судьей моих поступков. Клянусь мечом и честью, я буду служить вам верой и правдой.

Он наклонился и коснулся лбом её ступни, чувствуя под тонкой кожей твердость камня пола.

Леди Изабелла смотрела на могучего рыцаря, распростертого у её ног. Она ждала извинений, но не ожидала такой пылкой, почти отчаянной искренности. В его глазах, поднятых к ней, она увидела не просто раскаяние, а готовность к полному посвящению, к странной форме преданности, которая зародилась в его душе в вихре боли и стыда.

— Вы понимаете, что это значит, сэр Элдрик? — тихо спросила она. — Если я стану вашей Госпожой, ваша честь будет в моих руках. И за каждую будущую неудачную шутку, за каждую оплошность, наказание будет исходить от меня.

— Это единственная честь, которой я жажду, — выдохнул Элдрик.

Она протянула ему руку, и он, как утопающий, приник к ней.

— Встаньте. Я принимаю вашу клятву.

С этого дня леди Изабелла стала Госпожой Элдрика. Вскоре они обвенчались в замковой часовне, и их союз многих удивил, но никто не усомнился в его прочности. Элдрик научился сдерживать язык за зубами, и его шутки стали редкими, но меткими. Однако условие их договора оставалось в силе.

Каждую субботу вечером, когда в камине их покоев весело потрескивали поленья, а стены отбрасывали дрожащие тени, леди Изабелла напоминала мужу о важности обдуманных слов. Ритуал был неизменен. Сэр Элдрик, могучий и бесстрашный воин, с покорностью ребенка преклонял колени перед своей супругой. Он сам приносил ей длинную, гибкую розгу, вымоченную в ароматной воде для придания ей упругости. Затем он обнажал ягодицы, на которых подолгу оставались следы прошлых взысканий — бледные полосы как напоминание о дисциплине.

И дама строго секла рыцаря розгой. Каждый удар был не столько актом жестокости, сколько актом очищения и напоминания. И странное дело — сэру Элдрику стало нравиться быть поротым этой красавицей. Острая, жгучая боль от тонкой, но жесткой розги странным образом преображалась в волну смирения и пылкой преданности. В этих еженедельных ритуалах, в этой боли, которую причиняла рука его Госпожи, он обретал невероятное душевное облегчение и освобождение от груза своей неуклюжей натуры.

Когда сечение заканчивалось, его ягодицы горели ровным, очищающим огнем. Он не вскакивал, а оставался на коленях, его могучее тело было полностью покорно ей. Затем, дыша тяжело, но с ясным взором, он совершал заключительную часть ритуала. Он склонялся вперед и с величайшим почтением и нежностью целовал туфельки, а затем и обнаженные ступни своей Госпожи, ощущая под губами тонкую кожу.

— Благодарю вас, моя Госпожа, — шептал он, и в его голосе звучала не боль, а глубочайшая благодарность и странная, страстная близость, которую они оба находили в этом суровом действе. — Благодарю за вашу строгость, что направляет меня.

Они и впрямь жили долго и счастливо. А сэр Элдрик, бывший неуклюжий шутник, стал образцом галантности и мудрости, всегда и во всем сверяясь со взглядом своей прекрасной, строгой и любимой Госпожи.

***

Жизнь сэр Элдрика под ногой леди Изабеллы обрела строгий, ясный ритм, подобный ритуалу. Помимо субботних сечений, которые были актом очищения и обновления их обета, Госпожа придумывала для своего рыцаря ежедневные испытания — не для жестокости, но для шлифовки его души и искоренения остатков грубой, солдатской самонадеянности.

Одним из таких поручений было искусство каллиграфии. Изабелла велела ему каждый вечер перед сном переписывать одним из изящных курсивов строфы из рыцарских романов или труды философов о добродетели. Гигантская, покрытая шрамами рука, с легкостью управлявшая тяжелейшим мечом, дрожала над хрупким пером. Чернила растекались кляксами, буквы выходили угловатыми и несуразными. «Твои буквы пляшут, как медведь на ярмарке, — холодно замечала Изабелла, разглядывая его труд.

— Это неуважение, к слову, которое ты записываешь. Рука, не способная к красоте, не достойна держать и меч чести».

И тогда, прямо за столом, она заставляла его обнажить для немедленного наказания не ягодицы, а ладони. Несколько резких ударов тонкой линейкой по кончикам пальцев или внутренней стороне ладоней заставляли его вздрагивать, но и обостряли чувствительность. На следующий вечер он старался уже из страха перед болью и — что важнее — из страха разочаровать ее.

Другим, особым видом унижения, которое Изабелла находила полезным, были поручения, связанные с её туалетом. Она могла приказать ему, могучему победителю турниров, расчесать её длинные, словно ночь, волосы до идеального блеска сотней взмахов щеткой из серебряной свиной щетины. Или поправить складки на её платье, стоя на коленях позади неё, пока она сидела, бесстрастно глядя в зерцало. Самым же сложным было завязывание шнуровки на её корсаже или башмачках. Его пальцы, привыкшие к застежкам доспехов, становились непослушными деревяшками, когда нужно было обращаться с тончайшим шелковым шнурком, не причинив боли и не создав некрасивой складки. Однажды, в спешке и от волнения, он дернул шнурок слишком сильно, причинив ей мимолетный дискомфорт. В её глазах мелькнула молния.

«Ты груб, как конюх, Элдрик. Сегодняшний вечер я проведу одна. А ты отправишься в конюшню и перенесешь свою грубость туда, где ей место. Сними свою бархатную куртку. Ты будешь чистить стойла для моих личных лошадей. И не просто чистить, а вычищать так, чтобы белая перчатка, которую я завтра проверю, осталась безупречной».

Он покорно отправлялся исполнять приказ. Запах пота и навоза, некогда родной, теперь был для него запахом поражения. Сгорбившись в темноте конюшни при свете фонаря, он скреб камень и дерево, чувствуя, как жжение от будущей порки уже начинает разливаться по его коже в предвкушении. Проверка Изабеллы была безупречно строга. И наказание за неидеально вычищенный угол или едва уловимый запах следовало незамедлительно — не в будущую субботу, а тут же, в их покоях, часто с применением не единичной розги, а пучка березовых прутьев, оставлявших более колючие, точечные отметины.

Бывали периоды, особенно после публичных приемов, где Элдрик мог ненароком сказать что-то слишком прямолинейное, когда его пороли почти каждый день. Изабелла находила в этом необходимость.

«Твоя природа, мой рыцарь, — грубая глина, — говорила она, выбирая орудие из специального ларца. — И если я ослаблю руки, ты снова сползёшь в бесформенную массу. Каждый удар — это лепка. Каждая полоса — контур того благородного мужа, которым ты должен быть».

И он верил. Искренне, страстно верил. Когда после сурового наказания, в котором её хрупкая рука обретала стальную силу, его спина и ягодицы пылали огненной картой его промахов, он не чувствовал ненависти или обиды. Напротив, его охватывало чувство невероятной ясности и опустошающего смирения. Боль была мостом, по которому он возвращался из мира своего позора в мир её милости.

Ползком, как и в тот первый, судьбоносный раз, он приближался к ней. Слезы боли и очищения стояли в его глазах. Он бережно брал в руки её ногу, снимал изящную туфельку и прижимался горячим, влажным от поста лицом к её ступне. Затем губами, дрожащими от пережитых эмоций, он целовал её пальцы, свод, пятку — каждый дюйм с благоговением пилигрима, прикоснувшегося к святыне.

— Благодарю тебя, моя Госпожа, — хрипел он, и в его голосе звучала абсолютная, ничем не омраченная искренность. — Благодарю за твою заботу. Благодарю за твое терпение. Прости меня, жалкого, что снова вынудил тебя растрачивать его на мне.

Изабелла, наблюдая за этим, чувствовала странное смещение власти. Она была абсолютной владычицей, судьей и палачом. Но в этой его абсолютной, болезненно-восторженной покорности была и её собственная зависимость. Она зависела от его потребности в её строгости. Их союз был замком, выстроенным на этом непонятном для других фундаменте: его — из боли и преданности, её — из строгости и… странной, глубокой любви, которая выражалась лишь в свисте розги и последующей тишине благодарности.

Сэр Элдрик считал себя счастливейшим из людей. Он жил под каблуком, под розгой, под пристальным, исправляющим взором своей луны. Каждый удар был напоминанием, что он не один, что его дикая, неуклюжая душа находится в надежных, пусть и суровых, руках. В мире, где он когда-то терялся, теперь у него был единственный, безупречный компас — воля его Госпожи.