Король Лоредан VII, чье правление запомнилось подданными как эпоха беспрецедентного мира и процветания, имел одну странную, глубоко личную печаль. В его королевстве был прекрасный, мудрый обычай, но ему, самому могущественному из мужей, он был недоступен.

Обычай был таков: если жена благородного рыцаря изменяла ему, пока тот был в походе, рыцарь, узнав об измене, должен был пасть на колени перед супругой. Он умолял о прощении, целовал её ноги и каялся в своих грехах — в том, что оставил её одну, что не сумел оградить от тоски и соблазнов. Если дама сердцем чувствовала, что раскаяние искренне, она даровала прощение. И тогда рыцарь торжественно прикреплял к своему шлему величественные оленьи рога. Эти рога были не символом позора, а знаком высшей чести. Они говорили всем: «Да, я был виноват перед своей женой, но я нашёл в себе силы признать это, и она, великодушная, даровала мне прощение». Носить такие рога считалось почётнее, чем любой орден за воинскую доблесть.

Лоредан же был королём в мирное время. Его великие войны остались в прошлом, в юности. Его супруга, королева Изабелла, была образцом верности и достоинства. И король с грустью наблюдал, как его вассалы — графы и бароны — возвращаются из небольших стычек на границах, чтобы пройти через этот очищающий обряд. Их шлемы с рогами вызывали у народа не насмешки, а уважение. Их браки после этого становились лишь крепче.

И вот однажды, глядя на свое отражение в золотой короне, лежавшей на бархатной подушке, Лоредан принял решение.

Он пришёл к Изабелле в её сад, где она вышивала гербы их династии.

— Изабелла, — начал он, смущённо переступая с ноги на ногу. — У меня к тебе необычная просьба.

Королева подняла на него спокойные, ясные глаза.

— Говори, мой господин.

— Я… я хочу, чтобы ты мне изменила, — выпалил король.

Игла замерла в воздухе. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц.

— Ты с ума сошёл, Лоредан? — тихо спросила Изабелла, и в её голосе была не обида, а полнейшее недоумение.

— Вовсе нет! — воскликнул король, оживляясь. — Посмотри на герцога Альрика! Его жена простила его, и теперь он ходит с парой таких рогов на шлеме, что загляденье! Весь двор им завидует! А я? Я ношу эту корону, символ власти, но на ней нет рогов! Мне нечего демонстрировать!

Изабелла отложила вышивку.

— Ты хочешь, чтобы я, королева, нарушила свой обет? Чтобы опозорила себя и тебя ради… пары оленьих рогов?

— Не опозорила! — горячо возрастно. — Возвысила! Сделала бы меня самым почётным рыцарем королевства! Я бы пал перед тобой на колени, я бы целовал твои ноги, я бы каялся так искренне, как никто до меня! А потом прикрепил бы рога к короне! Представь, какая это была бы традиция!

Изабелла смотрела на него, и понемногу гнев в её глазах сменился странной грустью. Она поняла, что за этой абсурдной просьбой скрывалась простая, почти детская тоска: её муж, король-миротворец, жаждал пройти через обряд, который олицетворял мужество признать свою слабость и получить прощение.

Она медленно поднялась и подошла к окну, откуда был виден весь их спокойный, ухоженный мир.

— Ты хочешь подлинной ошибки и подлинного прощения, Лоредан? — спросила она, глядя в сад. — Что ж, тогда слушай. Ты помнишь, ты уезжал на север, улаживать спор о соляных копях?

Король кивнул, не понимая.

— Ты отсутствовал три месяца. И за это время… я изменила тебе.

Лоредан замер, словно пораженный молнией. Воздух вырвался из его легких с тихим свистом.

— Что? — прошептал он. — С кем?..

— С твоим главным садовником, — голос Изабеллы был ровен и спокоен, но в нем звенела сталь. — Не смотри так. Он не знал, кто я. Я приходила в самый дальний угол сада, где высаживают дикие розы, в простом платье, с покрытой головой. Он думал, что я служанка из кухни, томящаяся от одиночества. Он был молод, пах землей и солнцем, и его руки, грубые от работы, знали тайну, которую забыла королевская роскошь — тайну простого прикосновения. Это длилось недолго. Всего несколько раз. Но это было. И это была настоящая измена, Лоредан. Не инсценировка. Не по твоему приказу. А по моей слабости и моей тоске.

Она повернулась к нему, и в ее глазах стояла не вина, а выстраданная правда.

— Ты хотел настоящего обряда? Теперь он возможен. Но только если твое раскаяние будет таким же подлинным, как мой проступок.

Король стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его абстрактная мечта обрела плоть и кровь, и она была ужасающе реальной. Ревность, боль и гнев закипели в нем. Но поверх них поднималось другое, более сильное чувство — понимание. Он просил бури и получил ее.

Не говоря ни слова, Лоредан, Король Лоредан VII, Повелитель Земель и Хранитель Мира, медленно, с поистине королевским смирением, опустился на колени на холодную каменную плиту. Он склонил голову, касаясь лбом вышитой золотом туфельки Изабеллы.

Затем он начал целовать её ноги.

***

Когда слова Изабеллы повисли в воздухе, они ударили Лоредана не только в сердце, но и в самое нутро, пробудив дикую, первобытную смесь ужаса и запретного возбуждения. Мысль о других руках, касающихся его королевы, о другой плоти, познавшей ее тайны, заставила его кровь то стынуть, то бурлить.

«С главным садовником», — эхом отдавалось в его черепе. Он видел этого парня — загорелого, с жилистыми руками, пахнущего не духами, а прелой листвой, дождем и мужским потом. И он представлял, как эти грубые, умелые пальцы впиваются в бедра Изабеллы, срывают с нее простое платье, как ее алебастровая кожа контрастирует с его загаром… Король почувствовал, как по его телу пробегает судорога — не только от ревности, но и от странного, унизительного волнения. Его супруга, его лед, его недоступная вершина — оказалась живой женщиной из плоти и крови, с потаенными желаниями.

Именно эта мысль, мучительная и пьянящая, и заставила его упасть на колени с такой животной искренностью. Его раскаяние было не театральным, а вырванным из самой глубины души, смешанным с новой, жгучей жаждой.

Преклонение короля перед женой-изменницей стало не просто ритуалом, а актом тотального, почти религиозного самоуничижения и пробужденного желания.

Когда его губы впервые коснулись ее стопы, он не просто целовал — он вдыхал. Он искал чужой запах, след чужого пота, отпечаток чужой небрежности. Но находил только знакомый, тонкий аромат ее кожи, смешанный с лавандой и пылью сада. Это сводило его с ума. Его поцелуи становились глубже, настойчивее. Он целовал ее лодыжку, чувствуя под губами биение тонкой вены — ритм жизни, который мог принадлежать ему, а мог учащаться под лаской другого.

— Прости меня, — его голос был хриплым шепотом, губы скользили по ее икре, под тонкой тканью платья. — Прости за то, что эти ноги ходили по холодным камням коридоров в одиночестве, пока я решал глупые споры о копях. Прости за то, что я забыл, как они дрожат от страсти, а не от холода.

Его руки дрожали, когда он задрал подол ее платья, обнажая колени, а затем и бедра. Он не видел на них следов пальцев садовника, но его разум рисовал их сам. И каждый его поцелуй на внутренней стороне бедра был одновременно и меткой, и стиранием, и мольбой.

— Здесь? — прошептал он, горячим дыханием касаясь нежной кожи у самого края ее белья. — В дальнем углу, среди диких роз? Он ласкал тебя здесь, моя королева? И ты… ты цвела для него, как тот шиповник? Ты стонала, прижавшись к земле, чувствуя солнце на спине?

Его вопросы были не обвинением, а исповедью собственной слепоты. Он целовал низ ее живота, сквозь ткань, чувствуя, как она вздрагивает. Он был нищим у врат потерянного рая, и его мольба была телесной, конкретной.

— Я каюсь в том, что мои руки помнят вес меча, но забыли вес твоей груди, — бормотал он, его лицо было залито слезами и страстью. — Каюсь, что мои уши слышали лесть придворных, но не слышали твоего прерывистого дыхания в темноте. Позволь мне вспомнить. Позволь мне служить тебе, как тот юноша. Но пусть мое служение будет моим искуплением.

Он не просто просил прощения за свое отсутствие. Он каялся в том, что сделал ее святой, лишив права быть грешной. А теперь, пав ниц перед ее реальным, земным прегрешением, он открывал ее заново — не только как королеву, но и как женщину, познавшую плоть другого и от этого ставшую для него еще более желанной, еще более могущественной богиней.

Когда его раскаяние достигло пика, он, все еще стоя на коленях, прильнул лицом к самому источнику ее тепла, скрытому тканью. Его дыхание обжигало ее. Это был акт не только поклонения, но и заново открываемого владения, смешанного с самоуничижением.

Изабелла, наблюдая за его экстатической агонией, чувствовала, как в ней самой пробуждается буря. Его унижение было сильнейшим афродизиаком. Его ревность превращалась в топливо для ее власти, а его яростное, почти животное желание заново познать ее — заставляло трепетать все ее тело. Она положила руку на его голову, нежно, а затем с силой вцепилась пальцами в волосы.

— Твое раскаяние принято, — сказала она тихо, но властно. — Но прощение нужно заслужить не только словами. Покажи, что ты усвоил урок. Что ты больше не оставишь свою королеву тосковать.

Ты был виноват передо мной, оставив одну. Я была виновата перед тобой, нарушив обет. Но ты нашел в себе мужество пасть ниц и вымолить прощение. А я нашла в себе силы даровать его. — Она сделала паузу, и ее голос зазвучал ясно и властно. — Я прощаю тебя, Лоредан. Встань, мой рыцарь. Мой король.

Ее слова были не просто прощением, а приглашением. Приглашением в новый этап их брака, где рядом с придворным церемониалом теперь навсегда поселится эта жгучая, темная, восстанавливающая страсть, рожденная из измены и искупления.

На следующий день король появился на утреннем приёме. На его золотой короне, чуть выше висков, красовались не огромные оленьи рога, а два изящных, инкрустированных серебром и черным деревом оленьих отростка. Они были малы, но видны всем. И тот, кто смотрел внимательно, мог заметить, что глаза короля и королевы, встречаясь, говорили о чем-то глубоком и вечном, что было понятно только им двоим.

Никто не осмелился спросить о них вслух. Но герцог Альрик, чьи рога были величиной с небольшое дерево, взглянул на короля, и в его глазах вспыхнуло не зависть, а глубочайшее уважение. Он первый склонил голову в немом приветствии новому, самому почётному члену их братства.

А король Лоредан VII с гордостью носил свою корону до конца своих дней, иногда касаясь пальцами маленьких рогов и с нежностью глядя на свою королеву. Он понял главное: чтобы заслужить прощение, не нужно искать повода для ошибки. Нужно просто найти в себе смелость признать те маленькие вины, что копятся в любом, даже самом счастливом браке. А истинное прощение рождается не из идеальной верности, а из умения принять падение и подняться вместе, став от этого лишь сильнее.