Паломническая поездка по храмам и родникам была для взрослых духовной работой, а для нас, подростков, — скучной обязаловкой, разбавленной возможностью побеситься в автобусе. Пока бабушки ставили свечи и прикладывались к мощам, мы изучали закоулки церковных дворов, искали, где можно покурить втихаря, и оценивали девушек из других групп. Мир горний и мир дольний существовали параллельно, почти не пересекаясь. До того дня.

Я сдружился с ним, Сергеем. Он был таким же, как я: тринадцать лет, прыщи, взгляд, одновременно наглый и неуверенный. Он приехал с матерью — высокой, стройной женщиной с усталыми глазами и тихим голосом, и её подругой. Мы болтали о ерунде, строили из себя циников, но в его глазах, когда он смотрел на мать, иногда мелькало что-то детское, цепкое — собственническое. Как будто она была его последним и единственным островком в этом мире.

Нас привезли к очередному «святому источнику». Это была деревянная купель под открытым небом, обнесённая невысоким срубом для скромности. Вода в ней была ледяной, прозрачной и, как уверяли, чудодейственной. Женщины из нашей группы, включая мать Сергея, с благоговейными вздохами отправились переодеваться и окунаться. Мы, пацаны, остались бродить неподалёку, делая вид, что нам глубоко плевать на всю эту «поповщину».

Мне приспичило по малой нужде. Туалетом служила убогая деревянная будка в сторонке, за купелью. Я зашёл внутрь. Запах был резкий, едкий. И тут я услышал — не молитвы, а сдержанный смех, плеск воды и женские голоса прямо за тонкой стенкой. Оказалось, туалетная будка делила стену с крошечной раздевалкой при купели.

Любопытство, острое и немедленное, кольнуло меня ниже живота. Я осмотрелся. В стене, на уровне моего пояса, была не просто щель от усушки. Это была аккуратная, круглая дырочка, словно просверленная чем-то острым. Края были гладкими, без заусенцев. Кто-то позаботился о зрителе.

Сердце забилось чаще. Я знал, кто сейчас там, в раздевалке. Я приник к дырочке.

Сначала я увидел только размытые силуэты, груды одежды на лавке. Потом мои глаза привыкли к полумраку. И тогда я увидел её.

Она стояла спиной ко мне, уже сняв верхнюю одежду. На ней были только простые белые трусы и лифчик. Она наклонилась, чтобы снять штаны, и в этот момент я увидел всё.

Её ягодицы были неожиданно упругими и округлыми для её возраста, бледными, почти фарфоровыми в тусклом свете. А потом она выпрямилась, сняла трусы и повернулась боком, чтобы взять полотенце.

И тогда открылась полная картина.

Её лобок украшала не густая, дикая поросль, а аккуратная, ухоженная треугольная полоска. Волосы были тёмно-каштановыми, почти шоколадными, коротко подстриженными и чуть вьющимися от влажного воздуха. Они лежали плотным, мягким треугольником, направленным остриём вниз.

А под этим треугольником находилось главное.

Большие половые губы были пухлыми, выпуклыми, цвета спелой малины, с более тёмным, вишнёвым кантом по краям. Они были раскрыты, как лепестки экзотического цветка, обнажая внутреннюю часть. Между ними виднелась нежная, влажная слизистая более светлого, розового оттенка, блестящая в полутьме. И чуть выше — маленький, каплевидный клитор, выглядывающий из-под капюшона, как набухшая почка.

Она не просто раздевалась. Она, сама того не ведая, позировала. Медленно, будто в трансе, вытирала тело полотенцем, поднимала руки, чтобы собрать волосы, отчего грудь приподнималась, а линия талии изгибалась. И каждый её жест открывал новые ракурсы, новые детали этой интимной географии. Я видел всю её: от тёмных ареол на груди (которые она на мгновение открыла, снимая лифчик) до сокровенной, тёмно-розовой щели между ягодиц, когда она нагибалась.

Это было не вульгарно. Это было сокрушительно красиво. И абсолютно запретно. Возбуждение накатило на меня тяжёлой, горячей волной, смешиваясь с леденящим стыдом. Я смотрел на мать своего товарища. На женщину, которая угощала нас в автобусе пирожками и говорила тихим голосом о доброте. А сейчас я видел её совершенно нагой, видел то, что должен видеть только её муж или любовник. Видел её письку во всех интимных подробностях.

И тут я услышал за дверью туалета голос Сергея: — Эй, ты там вообще? Что, утонул?

Он ждал меня снаружи. И в его голосе сквозило не просто нетерпение. Сквозила лёгкая, едва уловимая ревность. Как будто он чувствовал, что я нахожусь в опасной близости к чему-то, что принадлежало ему.

Я не ответил. Замер, боясь пошевелиться. Через щель в плохо пригнанной двери моей кабинки я увидел, как он припал к этой щели, пытаясь заглянуть внутрь. Его глаз, полный подозрительности, мелькнул в щели. — Чего ты там завис? — уже с явным раздражением спросил он.

А я в это время, прижавшись к перегородке, не отрываясь, смотрел в дырочку на его мать, которая как раз надела длинную, белую рубаху для окунания, но снизу, на мгновение, ещё была видна та самая, мокрая от волнения, тёмно-розовая щель. Последний кадр перед тем, как её наготу скрыла ткань.

Внутренний диалог разрывал меня:«Выйди. Сейчас же выйди. Он заподозрит. Но я не могу. Я не могу оторваться. Это же… это идеально. Она идеальна. И он там… он ревнует. Он чувствует, что я что-то вижу. Но он не знает, что именно. Он не знает, что я вижу её письку, её лобок, всё… А я знаю. Я теперь знаю о ней то, чего не знает он, её собственный сын. Это моя тайна. Моя власть».

Это осознание — что я обладаю знанием, запретным даже для сына — было опьяняющим. Стыд не исчез, но к нему добавилось это странное, тёмное чувство превосходства.

Я сделал вид, что справляю нужду, шумно спустил воду (хотя её там не было) и вышел. Сергей стоял ко мне боком, лицо было напряжённым. — Что, обкакался? — буркнул он, но его взгляд выпытывал: «Где ты был? Что ты делал?»

— Засорилось всё, — солгал я, пожав плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мы пошли обратно к группе. Но что-то между нами изменилось. Теперь, глядя на его мать, которая скромно укутывалась в платок, я знал. Я видел ту самую, сокровенную деталь, которая теперь навсегда связывала меня с ней незримой, грязной нитью. А глядя на Сергея, я чувствовал эту самую власть тайного знания.

Я стал его «сообщником», но не в том смысле, что мы делились секретом. Нет. Я стал тайным соперником. Я украл у него кусок его матери, самый интимный кусок, и спрятал его в себе. И всё наше дальнейшее общение, наши шутки, разговоры — всё это было теперь театром, под которым скрывалась моя крамольная правда: «Я видел твою мать голой. Я видел её розовую, влажную щель. А ты — нет. И никогда не увидишь».

Это было не сближение. Это была скрытая агрессия, облачённая в маску дружбы. Паломничество должно было очистить душу. А мою — оно, наоборот, навсегда окрасило в грязноватые, постыдные, но невероятно яркие тона запретного знания и незаконной власти. И самым священным, самым бережно хранимым «образом» в памяти от той поездки стала для меня не икона, а тёмно-розовая, пухлая, влажная «манда» матери моего товарища, увиденная через дырочку в гнилой деревянной стене.